Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Ты… сказала она вновь, оглядываясь на кровать, потому что быстро повернулась.

На полу лежал рисунок, скрупулезный автопортрет, и она сделала шаг, прежде чем разглядела его — то есть разглядела, что это не деталь мазков, — и наклонилась подобрать. — Ты, сказала она, — вверх ногами. Потом перевернула правильно и повторила, — вверх ногами.

Постояла, глядя куда-то между кроватью и рисунком, словно кто-то положил на нее руку; потом повернулась и снова взялась за зеркала. Приоткрыла одну створку мыском правой ноги, держа рисунок с усилием, словно тяжкий вес, и взглянула на немедленные явления, опустив глаза на ровный образ — тот же, что держала в руках; затем подняла глаза ко второму образу — собственного лица, и позволила створке закрыться со стуком, так что зеркало разбилось и один кусочек отвалился на пол, разделившись одновременно со звуком, чтобы отразить свет лампочки на потолке обратно, в формах раскола, в потолок.

Комнату наполнял смрад разрушения: словно в дыму может быть отличие от пожара на складе химикатов: ведь здесь, в приземистом камине, горели именно химикаты, одни — неорганические, а органические трансмутации претерпевали окисление с обязательностью цепной реакции со страницы учебника химии; но где тогда во всей этой консумации закон сохранения энергии? Так может, вся разница в мазках кистями? Наука в увеличенном масштабе — биология и химия столь же триумфально выраженные, сколь всегда присуще подчиненным, — не предлагает иного выбора, кроме как отречься от нее в отчаянной попытке усовершенствовать систему без альтернатив, раз сам факт науки основан на измерении; и измерение, спроектированное предшествовать завершенностям, отказывает истине, что кроется в возможности: в той тяжести запаха дыма была не просто смерть тела, клеточной сосущей конструкции, голода тканей, бессознательных к любой цели, кроме штамповочной репродукции. Но если пламя подпитывали мазки творения, мазки, в каждом мгновении которых возможность исследовалась на предмет той завершенности, что есть совершенство — разорванное в попытке высвободить совершенство в разлиновку недоуменной ограниченности своего медиума, — то здесь были мазки, чье будущее диктовала предотвращающая ограниченность прошлого — прошлого, чье будущее умирало с каждым мигом разлиновки его вечной жизни.

— Ты, прошептала она, садясь обратно на край постели и потом пнув, — Иди прочь яйцо… насмешливо произнесла Эсме, когда кокос откатился от ее ноги. Она вновь подняла взгляд через комнату к картине, которую повернула от стены; и под единственным тонким слоем еле-еле проступили византийские сережки. — Но…

— с закрытыми глазами, прошептала она, поворачиваясь обратно к постели. — Я сплю и просыпаюсь. Любовь, что я получаю от других, не любовь ко мне, но так они пытаются обрести себя в любви ко мне. Я сплю и просыпаюсь, а в этот момент ты где-то реален для других; и они — часть твоей реальности; а я — нет… Но ты единственный, с кем я реальна…

Она уставилась в пол.

— Если ты единственный, с кем я реальна…

Ее глаза блуждали; и вдруг у нее оказалась кожаная шкатулка, просыпавшая все, кроме архаичных золотых колец, которые она сжала в руке и встала, вмиг поднимая и роняя свою тень поперек комнаты, когда прошла по ней и вошла в ванную.

Когда она вышла в византийских сережках, на них и на ее плечах была кровь, сбегала уникальными непарными линиями по ее оголенным грудям, разрываясь только там, где они отрывались от нее, насмехалась над их легкостью, нападая на нее, уважала их полноту, расступаясь над двумя набухшими пятнами, чей цвет кровь походя высмеивала, и текла вниз, чтобы по резко ломаным линиям, которые так быстро напрягались с каждым шагом ее походки, очертить непрерывное возвышение внизу, а потом разойтись и, наконец, пропасть там, где возвышение спадало в белую лощину бедер.

— Тогда с закрытыми глазами, прошептала она, натягивая на себя одеяло из узла одеял.

Огонь уже умер под неустанной хулой электрического сияния, а его эманации ожесточенно состязались друг с другом, пока их ядовитое насилие не истощилось в столь бедственном положении и не осталась лишь лаванда, чтобы подняться и разойтись с растворением, проникающим без лезвия, режущим без резкости, запальчивым без спешки, наполняющим без разбавления, — так цвет одновременно углубляется в насыщенности и возносится в яркости.

— О да… прошептала она яростно, — О да, о да, о да…

Когда умер огонь, даже лаванда стала неразборчива и залегла вместе с ароматом венецианского скипидара и штандоля, горелых фотографий, горелых полотен и измученного гессо, пока, когда она проснулась, не было уже ни триумфа, ни несогласия в воздухе, которым она дышала, стоя, глядя вокруг, потом снова на кровать и вновь вокруг.

Она надела пальто, села на стуле, с которого его взяла. Посидела там какое-то время, почти под светом, так что ее тень лежала ровной и маленькой на неровном ударе яри-медянки на полу, замыкающей ее восторг внутри четких и небрежных границ своего отступления.

— Почему ты мне не писал? спросила она, все еще не двигаясь, даже чтобы взглянуть на кровать.

Потом зелень, что она удалила на покой, прыснула из-под света, когда она встала и начала всюду искать, отодвигая ногой Kinder- und Hausmàrchen, поднимая клочок бумаги, пиная Торо и смятую двадцатидолларовую купюру, наступая на скорлупу, рассеянно склоняясь вновь поднять непочатую склянку индиго, пнув опять же «Фрэнка, епископа Занзибара» и битое стекло, находя новые бумажки, оскальзываясь и чуть не падая в лужу штандоля, столь же рассеянно поднимая непочатую склянку розового краппа и другой клочок, который бросила, потому что с одной стороны он был замазан голубой краской, а на другой было крупными буквами написано semper aliquid haeret, и не унималась, пока не собрала в руке ряд клочков, которые выложила на кульмане и начала писать сломанным держателем с пером, вынутым из кожаного ящика.

— Вот письмо, сказала она, сидя над ним и повернувшись взглянуть через комнату. — Потому что сейчас тебе нельзя открывать глаза, так как ты не можешь, сказала она. — Потому что сейчас ты один, сказала она. Так и глядя туда, она отложила сломанный держатель и взяла розовый крапп, провела большим пальцем, чтобы его открыть. — Потому что ты не можешь, сказала она, и розовый крапп пролился ей в руку, и она посмотрела на него, и содрогнулась в раскрытом пальто.

Затем начала писать. Писала она какое-то время; а когда прерывалась — между слов, или посреди слов, редко — между предложений или абзацев, — она смотрела через комнату, все это время пальцами левой руки накладывая грубый розовый крапп на губы и