Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Человек за стойкой поднял руку и выключил это.

— У меня есть друг так у него стеклянный глаз с американским флагом, сказал человек снаружи.

Человек за стойкой лил виски, пока не потекло по пальцам. — Вот это добавит свинца в твой карандаш. Подвинул с влажным следом через стойку. — Теперь, если надо кому-то написать, ты готов.

— А вот и Роза.

В дальнем конце стойки Отто уступил дорогу вошедшей коренастой женщине. Ее нос был красным, как и глаза.

— Что случилось, Роза? Достаточно тебе холодно?

Отто присовокупил к холодной монете на стойке теплую из кармана, просигналил пустым пивным бокалом и поставил его обратно радом с газетой, сложенной на стойке поперек одной девушки из облавы отдела нравов, в чьи темные очки он таращился.

Слева от него зеркало и окно смыкались под таким углом, что автомобили на улице снаружи словно влетали друг другу лоб в лоб. Растянулся и пропал автобус. Отто перевел воспаленные глаза прямо перед собой; но не видел своего лица из-за приклеенной на зеркало прямо над его воротником рекламы Сосиски и квашеная капуста юф. Ниже, где его руки чувственно встречались на пустом пивном бокале, чуть подрагивая, соприкасаясь кончиками, вращались на горячем роликовом конвейере сосиски, медленно, удаляясь и надвигаясь, минуя друг друга с унылыми толчками, словно толстые бессуставные пальцы в раздумьях. Он отстранил левую руку обратно в обвисшую перевязь.

— Сюда, киска киска киска, сказала коренастая.

— У нас их три.

— Я своего потеряла, сказала коренастая. — Вырастила его вот от такого размера. Кровь в почках.

— Людям тоже надо умирать.

— Я так потеряла двух мужей. За ночь.

Отто просигналил пустым бокалом. Затем высокая блондинка, в пелерине, с темными очками, прошла себе навстречу в зеркале. Отто обернулся и выглянул в окно. Он ее не видел. Посмотрел в зеркальную колонну за собой — и увидел, как пропадает рукав ее пальто. Посмотрел перед собой — и увидел, как она сливается с собой. Снова выглянул в окно — и увидел мужчину в костюме Санта-Клауса.

— Я дождусь тут пива? спросил он. Подождал. Потом поставил пустой бокал и направился в заднюю часть, доставая кошелек.

В телефонной будке мгновение спустя он сидел с трубкой у уха, прислушиваясь к часам, тикающим в офисе «Сан Стайл Фильм». Наконец раздался голос.

— Алло? сказал Отто и в приветствии назвал человека и себя. — Простите, что так долго не звонил, но я… Да, но… Что? Нет, насчет Центральной Америки. Вы помните, я… Когда мы сможем встретиться для… Нет, Перу и северная Боливия, вы помните… Да, я… Что? Но я… вы… Ну и сволочь, повторил он себе, откинувшись на стенку будки. — «нам не о чем говорить». Ну и сволочь. Сволочь. Потом порвалась перевязь.

Он вышел, прижимая запястье к кошельку. У него был сорок один доллар. — И зачем я дал вчера пять долларов тому гарлемскому ниггеру, чтобы присмотрел за чертовым дипломатом. Черт. Еще и та черная сволочь.

Коренастая пила «манхэттен». — Чувствую до самых пяток, сказала она. Ее чулки обвисали над разношенными задними частями туфель.

— Для кого себя бережешь, Роза?

Человек за стойкой снова включил радио, оставил, пока оно обвыкалось с напряжением Моцарта. Бокал Отто так и ждал пустым, но он стоял так, словно не мог окликнуть и приказать, уставившись в полосатый галстук человека — сигнал очередного финального клуба, куда его не приглашали.

— Что такое, Роза? Краснеешь?

Отто подождал еще миг. Моцарт продолжался, повышаясь и собираясь в изощренных паузах: и каждое такое отверстие услужливо заполнялось саксофоном. Отто забрал две холодные монеты и оставил на стойке газету. Моцарт отмерял легкое отступление; и голос из мира саксофона предвестия:

— А вот классика, друзья, поет Руди Валле, «Любовь сделала из меня цыгана»{300}.

— Эй приятель, газету не забыл? окликнул человек за стойкой.

— Забудьте, бросил через плечо Отто. — Она вчерашняя.

Тропический бриз взъерошил одежду Отто, всходящего на борт бана нового корабля, потом стоявшего на палубе, глядя на Карибы, в свободной левой руке — виски-сода, кожа — теплая от воспоминаний о солнце: так он стоял, безмятежный и неприступный, при воспоминании о появившейся теперь шаткой фигуре (в новеньком зеленом кашне, подчеркивающем желтизну его кожи), старом друге, кого Отто только теперь оценил во всей полноте и хотел бы встретить снова. Он прошел мимо запотевших витрин, опустив шейный платок, где два черных кольца засвидетельствовали, что это за отчаянные барьеры — тонкие волоски в ноздрях, и, открывая дверь «Виареджо», прервал своим появлением следующее:

— Филогиния? Я думал, ты сказал «филогения».

— Я сказал, мизогиния суммирует филогинию.

— Мизогамия?..

— Неважно.

— Как там называется книжка, которую ты пишешь?

— «„Вавилон" Бедекера»{301}.

Отметив только полосатый галстук высокого из парочки, Отто снова задрал платок и прошел мимо.

— И ты, говоришь, стал мизологом?

— Виски-сода, заказал Отто на стойке, коверкая слова с небрежной грубостью человека, привыкшего, как он воображал, командовать.

— Где тут у вас туалет? В Отто кто-то врезался. — Прямо за той дверью, он здесь называется «Тиффани».

— Но я же заказывал виски-соду.

— Вы сказали «виски-саур». Шестьдесят пять центов.

Спина Макса за ближайшим столиком, где лежал открытым на «Матери и дитя 11» повидавший виды номер «Коллекторе Куотерли», под локтем ссутулившегося в зеленой шерстяной рубашке человека, который говорил Максу: — Ты поработал в Новой школе{302}, вот скажи. Мне придется готовить лекции? или можно просто гнать от балды? Отто сделал шаг к столику. Путь преградило измотанно бдительное лицо, обращаясь к кому-то у него за спиной: — Да она б утопилась, если б нашла, где. И ответ из-за плеча Отто: — Она давно уже не в себе. Нельзя баловаться с хмурым и не подсесть.

— Этот журнал, сказал Отто стоящей за столиком девушке, — вы знаете, что случилось… где…

— Медведь сжевал.

— Что? Я имел в виду тот…

— А, я думала вы про этот «Вог». Она подняла растерзанный номер «Вога». — Его сжевал медведь в Йеллоустоуне, совершенно ошалевший медведь… Она отвернулась и продолжила свой разговор: — Ах очень-очень-очень-очень-очень сильно…

— Привет. Возьмешь мне пиво?

— Привет Анна, конечно, с радостью. Отто заказал, вручил ей обтекающий бокал и сказал: — Серьезно, я только что пережил совершенно раздражающий…

— Спасибо, сказала Анна и вернулась к высокому цветному парню, с которым разговаривала, и поделилась пивом с ним в углу. Сбоку Отто блондин в комбинезоне сказал, — Я тебе говорю, я себя чувствовал прям как Архимед в его гребучей ванне… Но что поделать? Говорю ж, я застрял. А за ближайшим столиком