Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Так слушай, ты… он — кто?., выпалил Отто другой ее стороне, начал брать ее за руку и осознал, что она все еще несет «Хижину дяди Тома». В голове клокотал огромный выбор неважностей, от проходящих мимо лиц, тут и там поворачивающихся в тусклом любопытстве, до той первопечатной шутки, что «Хижина дяди Тома» написана не рукой, а Гарриет Бичер-Стоу…

— Он в зер-кале, — кто, сказала она своим насмешливым тоном.

— Так слушай, та фотография, и его… выражение, что это?., ты позировала?… для него?

— Иногда она позировала.

— Но где… но где картины?

— Он их ей не показывал. Ее голос взбодрился от разочарования. Они проходили перед баром, чья дверь как раз открылась и излила тяжелый прерывистый поток немецкой музыки, пропавшей на следующем же их шаге, оставив ее лицо в синем и красном свете оконной вывески с пивом, обнаженным в выражении страха, которое он впервые заметил у нее, когда днем навалился на Эсме в кресле и что-то, где-то, разбилось: но в этом мгновенном заговоре огней и макияжа тот безупречный страх стал ужасом, причем пресыщенным ужасом за пределами человеческих лет и долговечности, и он содрогнулся при виде этой ведьмы раньше, чем спохватился.

— Когда придут свидетели, сказала она ему, не взяв за руку, но коснувшись кончиками пальцев, — опознают ли они ее? или отвернутся от нее к ее кар-тинам, которые вовсе не она, и содрогнутся, как содрогаешься и отворачиваешься ты.

И тогда ему пришлось отвернуться, проходя мимо витрины магазина розыгрышей, яркий сор безделиц, красок и фальшивых лиц, карандашей, головоломок, детской туалетной сидушки, рождественских открыток, пепельниц, набора художника, колец с фальшивыми камнями, фосфоресцентного распятья, — Весело звеня-а-ат{312}, донеслось из окна над дверью.

— Мы цыгане, сказала она ему, когда он быстро обернулся к ней, и говорила она тем прежним упавшим голосом, глубокого раскаяния, — Пропавшие Египтяне, и мы расплачиваемся за то, что не дали Им убежища, когда Они бежали в Египет. Что за тяжелые законы они приняли против нас, продолжала она, и ее голос становился глухим. — Нам не позволяли говорить на собственном языке, сказала она, снова глядя на него, — ибо верили, что мы можем превратить ребенка из белого в черного и продать в рабство! Над этим она рассмеялась, вдруг, поднимая глаза на Отто; но с его рукой, крепко сжавшейся на ее запястье, смех пропал и оставил ее в удивлении таращиться ему в глаза. Они уже остановились, и она снова тронулась с места, хотя он вроде бы пытался ее удержать.

— Так слушай… сказал он. — Слушай…

— Он даже однажды сказал, что святые — подделки Христа и что Христос — подделка Бога.

— Так слушай, где он? В смысле у него еще осталась та студия? то место на Горацио-стрит.

— Может, а может, и нет. Она его больше не видит.

— Я хочу его увидеть, я… но ты, слушай можно потом увидеть и тебя? дома.

— Если захочешь.

— Он там будет?

— Она его больше не видит.

— В смысле Чеби, он будет у тебя дома?

— Если захочет.

— Но он… в смысле черт он вечно там, он… что он вообще там делает?

— Сейчас он там делает с собой плохие вещи иглой.

—  Слушай когда ты будешь дома?

После долгой паузы, когда они дошли до угла и там она остановилась, в свете уличного фонаря, она сказала, — Она не знает, ей надо на долгую прогулку с химикатом в желудке, которого нет, а потом ей надо к доктору.

— Но… мне скоро нужно встретиться с отцом, но слушай, я хочу увидеть тебя. В смысле, мне надо с тобой поговорить, я не видел тебя уже как будто много месяцев, и ты… и я все еще люблю тебя, даже если…

Он осекся и так быстро дернул ее запястье, которое еще не выпустил, что книга выпала на землю. Он быстро подобрал ее и продолжил с, — Потому что я ни во что не верил, или думал, что ни во что не верил и может притворялся, будто ни во что не верю, а сам только пытался думать головой и дойти до всего и… потому что сейчас так будто делают все, потому что нельзя доверять… и ты… и теперь… и тогда, когда я тебя узнал, я узнал, что ты и правда, ты правда ни во что не веришь и ты должна, должна… он закончил, задыхаясь, и вновь потянулся к ее запястью, но она отстранилась, и он встал с рукой, дрожащей в воздухе между ними. Затем медленно сделал вдох, глубокий, и весь потратил на слова, — Ты меня любишь?

— Если бы было время, ответила она, глядя ему прямо в лицо.

— Или… или… он снова начал запинаться, поднимая руку к бритвенному порезу на щеке и прижимая там пальцы, когда его нашел. — Будто… снова начал он, опустив голос, и руку, и на этот раз поймал ее запястье, — Словно когда кого-то теряешь… теряешь контакт с кем-то любимым, потом теряешь контакт со всем, со всеми остальными, и никто… и ничто больше не реально…

Она уставилась на него, терпеливая в его хватке, слегка ослабшей, когда кончился его голос; хотя его еще осталось достаточно, чтобы повторить, — Или ничего не получается. Затем он снова сделал вдох и встал под уличным фонарем, глядя на нее. Она уже расслабилась в его руке; даже сделала к нему полшага, и он разглядывал ее лицо в свете над ними, потому что оно казалось бессильным и ожидающим, и принимающим, с расплывшейся на нем тревогой; а его собственное медленно обвисало на скулах, и возбуждение иссякало из глаз, когда он приводил в боевую готовность все чувства. Он ослабил ее запястье и опустил руку, и стоял перед ней, как стоял в доке перед сиянием того белого фруктового корабля; и, как когда пересчитывал мелочь для попрошайки, в чьем лице не видел красоты, так внезапно оно перед ним предстало, он подсчитал свои эмоции, прикинув, сколько может дать, а сколько — оставить себе. — Можешь на меня положиться, сказал он ей.

Она отстранилась; и там, словно мелкие монетки, ускользающие сквозь пальцы, он начал терять то, что учел и вычислил с такой натренированной бережностью, выдав два цента с половиной, походившие на пятицентовик. Он хрипло прошептал ее имя, поднял руку, чтобы обхватить ее.

— Не надо.

— Но я…

— Оставь ее в покое.

Булавка расстегнулась, перевязь спала, когда он обнял ее обеими руками, и его ладонь раскрылась, все просыпалось. Но она не