Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

живой Василисы Станислав не заметил, всюду виделись знаки скорби. Она любила полевые цветы, и вот теперь отец нарвал и положил их всюду, чего касалась её рука, в том числе, даже на печной загнеток. У Анкудина, по слухам, и жена была, но будто бы ещё давно ушла в лес и жила так, как местные ведьмы. Василиса была в ордерном списке на арест, но о её принадлежности к миру нечистой силы отец мог и не знать, поскольку у балдуев все тайны колдовства передавались по женской линии. По мужской это было лишь в двенадцати родах настоящих балдуев, которые уже порядочно захирели, а то и вовсе свелись на нет. Но женщины продолжали передавать ведьмачество и строго его хранить. Иные мужья и отцы даже не подозревали, с кем живут и каких дочерей плодят. Поэтому в списке значились в большей степени женские имена и лишь несколько мужских. И то их чародейство было сомнительным: некоторые мужики, видя лёгкость, с которой можно облапошивать доверчивых односельчан и пришлых, объявляли себя знахарями и колдунами. Но по природе ничего делать не умели, разве что обладали стихийным прозренческим талантом, иногда точно могли предсказывать грядущие события за несколько лет вперёд.

Вообще-то балдуев можно было отнести к запретной секте и ликвидировать как класс, но сделать это как раз и не позволяло строгое деление между мужскими и женскими способностями. Из местных чародеев только мифические выползни считались сектой, поскольку у них оба пола творили «чудеса», в том числе и зловредные: по убеждению местных они травили скот, насылали проклятья и вызывали ураганы. Правда, как раз их-то сыскать в лесах оказалось пока сложно.

Станкевич уходил от родителя Василисы ни с чем и напоследок заглянул в угол двора, где за решеткой жил медведь. Мохнатый, линяющий зверюга сидел над большим чаном с водой и самозабвенно смотрел на своё отражение, не обратив никакого внимания на гостя. Однако когда он вплотную приблизился к клетке, дабы глянуть, что же так привлекает медведя, тот молниеносно схватил тележное колесо и метнул его в чан. Столб воды окатил Станислава с ног до головы, причём воды вонючей, застоялой и пахнущей человеческим дерьмом. Хоть снова в баню иди: после войны он стал чистоплотен и брезглив.

Проситься к Латухе он не решился, пошёл на речку, где бойцы купали лошадей и стирали гимнастёрки, прополоскал свою форменную одежду, и когда стал отмываться с илом вместо мыла, вдруг узрел под водой Василису. Она выплыла из омута, как большая белая рыба, прямо перед ним и откинула назад волосы, более напоминающие водоросли.

— Я везде с тобой, — промолвила и ушла на глубину.

Светлое пятно под водой померцало ещё немного и растворилось.

В тот миг Станкевич убедился, что в бане Латухи случилось помутнение рассудка, наваждение, что психика его расстроена, и требуется длительный отдых либо вообще увольнение от службы, ибо он по состоянию здоровья не может исполнять порученное ему дело. Он готов был написать рапорт и отправить его шифровкой в Комиссию, однако в тот же вечер к нему обратился боец Команды, в прошлом, балтийский матрос, и вызвал на доверительный разговор. Матрос этот был из нового, последнего набора, отличался хладнокровием и потому состоял в расстрельной группе, если приходилось ликвидировать арестованных белобандитов на месте. Вместе с тем Станислав подозревал, что он исполняет особое поручение Комиссии — негласно наблюдать и докладывать о поведении начальника Команды на службе и в быту, следить за его моральным обликом.

Оказывается, утренний гнев перед строем, разнос за внешний вид, состояние оружия и коней возмутил и обидел Команду. И особенно тем, что сам Станкевич позволяет себе всяческие буржуазные вольности, как то парение в бане с местной девицей и нарушение «сухого закона».

Услышав это, Станислав чуть не выдал тайных чувств, и чтобы скрыть их, набычился:

— Ты что, сам видел, как я парился с девицей?

— Видел!

— Тебе померещилось!

Матрос неврастенией не страдал и воспринимал мир в его материалистической сущности.

— И не один я — полкоманды! — мстительно добавил матрос. — И видели и слышали. Как ты парил, а она визжала. От удовольствия. А в бане целая кадка самогона стоит! Это моральное разложение и дурной пример подчинённым, товарищ Станкевич.

А он уже готов был признать себя сумасшедшим! Поэтому сдержал внутреннюю радость и спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Про баню и девицу никто не узнает, — нагло заявил матрос. — А ты дай команде послабление. Мы из этой кадки успели ведро самогона зачерпнуть. Пока ты с ней в обнимку спал на полке.

— Я спал? — непроизвольно вырвалось у Станислава.

— Беспробудно! Ты же с утопленницей целые сутки парился! Мы уж потеряли командира… Кстати, Василиса в ордере значится, а на свободе гуляет, с тобой спит… Нам бы тоже не мешало слегка разнуздаться, самогон выдыхается. Душа уже не терпит, раскрепостить требуется.

Покуда был латышский стрелок Эдгар, ничего подобного не могло произойти в принципе. Веберс как-то умел наводить и держать внутренний достойный порядок в Команде, возможно, своим авторитетом, опытом и возрастом — все остальные были ещё мальчишки комсомольского возраста, в том числе и сам Станкевич. В костромской операции уже существовал строгий «сухой закон», за нарушение коего материалы передавались в ревтрибунал. У Станислава были огромные полномочия, означенные в мандате, выданном Особой Комиссией, вплоть до личного решения карать и миловать подчинённых.

Станислав никогда бы не допустил вольности в Команде и обнаглевшего матроса арестовал бы и расстрелял перед строем, будь рядом латышский стрелок. Но тут, чтобы спасти своё собственное положение, пришлось закрыть глаза и ударить по рукам.

И вместе с тем в груди вдруг защемила радостная мысль — Василиса была жива! И, вероятно, где-то скрывалась, выжидая, когда Команда уйдёт из местных лесов. Не могла же она воскреснуть на глазах чужаков! Верно, в самом деле, крепко спали в бане, коль даже она не слышала, как входили бойцы и самогон из кадки черпали…

Получив разрешение, личный состав раскрепостил душу, но то ли не одно ведро зачерпнули, то ли самогон был такой, но двое суток у бойцов по месту расквартирования дым стоял коромыслом. Станислав в загуле участия не принимал, а ночами бродил по селу и окрестностям, искал Василису и даже звал её