Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

у могилы, на речке, возле дома Анкудина Ворожея. Она же опять явилась внезапно, когда он сидел на деревянном мосту и с тоской смотрел в воду. Василиса вынырнула перед ним, заставив встрепенуться от неожиданности, и вышла из реки.

— Что же ты не веселишься, товарищ Станкевич? — засмеялась она. — По мне сохнешь?

— Искал тебя! — с жаром признался он. — Вторую ночь хожу… Ты где прячешься?

Хотел обнять её, но Василиса отстранилась.

— Я теперь всегда с тобой. Наклони голову!

Станислав послушался, наклонил, а она вроде бы только вскинула руки, но на шее у него оказался гайтан с кожаной подвеской.

— Это тебе в благодарность за семя!

Он сначала и не подумал, что ему повесили на шею, ибо в тот миг словно захмелел.

— Пойдём к твоему отцу! Я посватаюсь! Возьму тебя замуж!

— Возьмёшь, — пообещала она. — Попробовал бы не взять… А сейчас сам ступай в Чурилки и людей своих уводи.

И убежала по мосту, другой конец которого заволокло утренним густым туманом. Он погнался, закричал и тут же её потерял, как тогда в бане.

Там же, на мосту, Станислав наконец-то обнаружил на себе гайтан с амулетом, пощупал его и сразу же определил — зашита змеиная шкурка! Не догадался, а сразу же поверил, что Василиса и её отец — выползни, те самые, неуловимые, призрачные, которых так настойчиво ищет Переплётчик. Но доказательств в руках, кроме амулета, никаких: арестуй их, отправь — сами не признаются, получат по пять лет ссылки и всё. Пусть уж лучше здесь останутся, может, проявят себя…

Это он так себя убеждал, уговаривал, заглушая непригодный для службы трепет чувств. И чтобы удержаться от искушения переступить черту, взять Анкудина и потом Василису, на утро поднял похмельных бойцов и увёл в Чурилки. Он был уверен, что Василиса останется где-то близ своей деревни или вовсе дома, поэтому ехал с облегчением, что оставляет свои тайны, замыслы и грёзы в этом колдовском месте.

В Чурилках оказалось всё непросто. Слух об особой Команде ОГПУ бежал впереди неё, однако никто не знал, кого ищут и арестовывают, на всякий случай прятались все, кто чуял за собой грех, а кто и вовсе без вины, от страха. Команда исполняла свою секретную миссию под прикрытием, будто изымает оружие и ведёт розыск рассеянных и засевших в лесах белобандитов, офицеров и просто разбойников, кто поживился на горе гражданской войны. Поэтому населению отводили глаза: задерживали и трепали на допросах сначала мужиков и массово разоружали. Лишь потом, после глубокой разведки, сохраняя секретность и осторожность, подбирались к женщинам. Деревень в чурилковском кусту было много, и неучтённого народу достаточно, всяких беглых, пришлых, прибившихся к местным, и вообще бродяг, странников, нищих, бездомных погорельцев и прочих, кто нашёл приют и покой в далёких от власти местах.

Станкевич думал, Василиса не пойдёт за ним в чужие Чурилки, но когда случилась первая стычка с местными, и его ранили в ногу, она вдруг возникла из ничего, из травы и воздуха соткалась, и оказалась рядом.

— Зачем ты снял шкурку? — только и успела спросить. — Эх ты, товарищ Станкевич… Сейчас достану пулю!

И достала бы, своими колдовскими чарами затянула рану, однако прибежали бойцы и спугнули колдунью.

Ранение сначала показалось неопасным, и можно было отлежаться, залечить на месте, но, похоже, извлечённая пуля оказалась грязной, началось гниение, и Станислав получил шифровку немедленно свернуть операцию и в полном составе Команды покинуть район действий для последующего лечения и отдыха.

Он рассчитывал вернуться через месяц-другой, однако наступила осень, потом зима, а к весне, тщательно изучив отчёты, Комиссия расформировала Команду и приказала набрать новый состав. Станкевич потребовал вернуть Эдгара и принимать на службу только хладнокровных и дисциплинированных бойцов из числа латышских стрелков. Сначала ему сказали, что Веберс уволился от службы по состоянию здоровья и уехал на родину, потом случайно выяснилось — он арестован и находится в тюрьме. Все попытки разыскать и вызволить его, наконец, обернулись известием, что Эдгар расстрелян по приговору Ревтрибунала за предательство и измену делу революции. Решающим стало слово и подпись самого товарища Переплётчика…

Первый раз за всё время службы Станислав вздрогнул всей кожей тела, как вздрагивают лошади, облепленные гнусом. Он хотел в тот же час попросить встречи с ним: до сих пор, будучи много младше, Станкевич называл его на ты и товарищем Переплётчиком или просто братом. Однако к лету, когда команда была сформирована, он сам позвал Станислава и сразу же заговорил на польском.

— На тебя написали много доносов, — сообщил он. — Но я верю тебе. Сейчас ты должен действовать решительнее и жёстче. Надо раз и навсегда вытоптать злые дикие побеги у этого народа. Растереть их в пыль. Оправдай моё доверие.

Станислав знал, что брат тайно ненавидит всё русское в русских и считает их характер атавизмом дикости существования.

— Оправдаю, — заверил он, но в этот миг вспомнил Василису и задал спонтанный, не плановый вопрос. — А что происходит с теми… кого я арестовал?

— Проводим специальные мероприятия, работу, — уклонился товарищ Переплётчик. — Не волнуйся, крови на твоих руках нет. Тебя же это смущает? Они живы и здоровы, если страдают, то от насморка. В Москве погода гнилая… И вообще, брат, не бойся вражеской крови. Она укрепляет, делает сильными борцов с нечистью.

Слушая его, Станкевич даже забыл спросить, почему расстрелян Эдгар, и ушёл неожиданно вдохновлённым, готовым к возвращению в костромские дремучие леса, куда сбежалась, утекла из центральных районов вся сволочь, не приемлющая революции.

Новая экспедиция, а теперь это так назвалось по легенде, началась со старых, уже зачищенных от контры, мест. В новом же ордере Комиссии Василиса Ворожея не значилась, однако укрылась на лабазе, поставила заклятье и затаилась, как мышь. Станкевич велел бойцу подняться, проверить, что внутри, но тот хоть и из нового набора, но опытный, умеющий снимать всяческие колдовские обереги, добрался до самых дверей и оттуда вдруг сиганул в траву. Сначала сказал, дескать, скорее всего ступенька была подпилена, вот и сорвался, ногу сломал и руку в двух местах, чуть локоть не вылетел. И спустя какое-то время признался: ощутил мощнейший толчок в грудь, словно торцом бревна ударили, а ничего нет! Воздух!

Рисковать больше не