Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

весны, зачаровавшие самый воздух. Отец курил трубку из древесины оливы, и дымок медово-яблочного табака тоже стал неотделим в моей душе от впечатлений того небывалого утра.

– Вслушайся в то, что я тебе прочту. Это волшебные слова, Амаль, – сказал отец.

Я силилась постичь классику арабской поэзии, но мой незрелый ум воспринимал ее так, будто стихи были написаны на незнакомом языке. Тем не менее ритм завораживал, голос убаюкивал, и я задремала у отца на руках. Весь день я хранила свою тайну, ждала ночи, точнее, темного предрассветного часа, надеясь, что баба вновь сделает меня частью своего утреннего ритуала. Его колени были словно специально подогнаны под мое тело. Его руки держали меня в кольце, моя голова идеально ложилась в углубление между его плечом и солнечным сплетением. Баба снова читал для меня вслух:

Постойте, поплачем над жилищем заброшенным

В сыпучих кривых песках Дахула и Хаумала!

Стоянка любимой меж Михратом и Тудихом —

Не стерлись ее следы, их буря не замела.

Газелий помет, как зерна перца, рассыпан тут,

На месте пустынном, где кострища видна зола.

Я помню, когда они верблюдов навьючили

Под утро – еще над нами не рассеялась мгла —

Я был у загона под кустами колючими,

Слеза колоквинтом горьким медленно потекла[6].

Под моей щекой вздымалась и опускалась грудная клетка; я улавливала возмущение легких перед каждой затяжкой.

– Баба, а кого ты больше любишь – меня или Юсефа?

– Хабибти, – начал отец, и я расплылась в улыбке от этого слова, – я вас с Юсефом люблю одинаково.

– А как ты меня любишь?

– Моя любовь велика, словно океан со всеми его рыбами. Велика, словно небо со всеми его птицами. Велика, словно земля со всеми ее деревьями.

– А как же насчет Вселенной с планетами? Ты о них не забыл?

– К ним-то я дело и веду. Наберись терпения. – Баба пыхнул трубкой. – Моя любовь больше, чем Вселенная со всеми ее планетами.

– А Юсефа ты так же сильно любишь?

– Да. Моя любовь к Юсефу велика, словно океан… только без рыб.

При этих словах мое сердце расширилось, ведь «рыб» я сочла доказательством, что меня баба любит больше.

– А небо и земля? Твоя любовь к Юсефу велика, как небо и земля, только без птиц и без деревьев?

– Вот именно. Смотри, не проболтайся об этом.

– Я не проболтаюсь, баба, клянусь тебе.

Теперь в моем сердце теснилось множество птиц.

– А Вселенная, баба?

– Не жадничай, хабибти. – Баба подмигнул. – Мне пора на работу. Завтра доскажу.

Хабибти. Завтра.

Нелегко было вставать в такую рань, и я снова и снова задремывала в отцовских объятиях.

Но в конце концов у меня выработался рефлекс, и еще много лет после я просыпалась до зари. Зарю мы с отцом встречали вместе, были постоянными свидетелями того, как восходит, проливая лучи на землю, солнце и как оживает мир, напитавшись его светом.

Как часто ночная тьма волной заливала нас,

Тревоги бессчетные с собою она несла.

Хребет она вытянет – не видно конца ее,

Да лучше ли та заря, что прочь ее прогнала?

А звезды той ночи неподвижны, как будто их

Льняными веревками удерживает скала.

Тяжелая, как бурдюк, мне спину сгибающий,

Забота упорная повсюду за мной брела.

И сколько долин, подобных брюху ослиному,

Где волк завывает, будто все проиграл дотла,

Не раз я прошел один и с волком беседовал,

Ему говорил: «Нужда обоих нас доняла».

«Запасов не держим, коль добудем – протратимся,

А бедность таких, как мы, давно уже в плен взяла».

Вот что сказал мне баба:

– И землю, и все, что на ней построено и взращено, можно отнять; но никто не отнимет твоих знаний и успехов.

Мне было тогда шесть лет; отцовское одобрение, которого я жаждала более чем когда-либо раньше, для меня измерялось в валюте отличных школьных отметок. Я стала лучшей ученицей в лагере; я выучила наизусть любимые стихи отца. И даже когда мое тело сделалось великовато для его коленей, каждый рассвет заставал нас двоих сидящими рядом над книгой.

Жизнь до возвращения войны видится мне сейчас заключенной в скобки отцовского объятия; запах табака из трубки, на которую пошла древесина оливы, пропитывает мои воспоминания. У нас тогда вещей почти не было, не хватало самого необходимого. Я, например, никогда не играла на детской площадке и не купалась в море – но считаю свое детство исполненным волшебства, потому что его зачаровала поэзия зари. Я не знала пространства безопаснее, чем гнездо отцовских объятий, где я млела, устроив голову в ложбинке между шеей и мускулистым плечом. Я не знала и не знаю часа нежнее, чем рассветный час, который приходил с запахом медово-яблочного табака и ошеломляющими текстами Абу Хайяна ат-Таухиди, Джебрана Халиля Джебрана, Абу-ль-Аля аль-Маарри, Джалаладдина Руми. Далеко не всегда мне открывался смысл написанного ими, но стихи гипнотизировали меня своей лиричностью. Они были проводниками – через них в меня проникали отцовские страдания и утраты, скорбь и любовь. И этот великий дар моего баба никто не мог отнять. И десятилетия спустя в одно раннее утро в хмурой февральской Пенсильвании я, безутешная, хваталась за единственную спасительную нить – магический ритм стихов Джебрана, произносимых мягким баритоном баба.

Глава 9. Июнь в кухонном Тайнике

1967

А потом наступил июнь шестьдесят седьмого. Знойная пора забав, когда не нужно ходить в школу. Я еще медлила в закоулках детства (до моего двенадцатого дня рождения оставался месяц). Не желая уступить нашей подружке Ламии, которая с ловкостью поистине мартышечьей могла пройтись колесом или сделать акробатическое сальто, мы с Худой решили добиться совершенства в выполнении кувырков. Мы тренировались на клочке вспаханной земли возле персикового сада, у западной границы Дженина.

– По-твоему, это – колесо, да?

– Что ж, Амаль, попробуй теперь ты.

Я попробовала – и упала на спину.

– Выглядит жалко, – фыркнула Худа.

– Ох! – застонала я. – Нога! Я ногу поранила.

– Вставай, хватит валяться. Я знаю, что ты притворяешься. – В голосе Худы зазвенело беспокойство. – Амаль. Амаль. Аллах помилуй!

Я прыснула, и тревога Худы сменилась