Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

В тот день на моих глазах баба открыл тайник и извлек оттуда штук двадцать винтовок. Он раздал их бойцам, которые для меня до сих пор были просто соседями – чьими-то отцами, братьями, дядюшками, мужьями.

Я наблюдала, стоя поодаль. В моем папе, человеке тонкой и нежной души, вдруг проклюнулось и вырвалось наружу нечто гневное, яростное. Лицо стало жестким, всегдашняя улыбка покинула взор. Отец говорил с мужчинами чужим голосом, и не было в этом голосе ни единой нотки, которая выдавала бы, что принадлежит он человеку ученому, застенчивому, проводящему время за книгами или в любовании природой. Я тогда не могла постичь эту резкую перемену в отце, да и в других взрослых, каждый из которых пережил страшную войну и отчаяние изгнания.

– Амаль, – мама взяла меня за плечо, – чтоб ни ты, ни Худа от дома ни на шаг. Будьте на виду.

В отдалении громыхнуло, словно там разразилась гроза. Раскат заставил меня вздрогнуть, а маминому голосу добавил строгости. Глядя на меня своими бездонными глазами (которые я унаследовала), мама дала наказ, в ее понимании самый важный:

– Что бы ни происходило, будь сильной, как я тебя учила.

Минутная уверенность, что лучшие времена не за горами, трансформировалась в страх, когда мама подвинула к стене меня и Худу, словно мы были шашками на игральной доске.

– Отсюда ни шагу. Я должна вас все время видеть.

Никто из взрослых не объяснил нам, что происходит, вот мы и ловили обрывки разговоров. Убыстренный темп речи, глубокие вздохи, пристальные взгляды и общая надежда заставили нас с Худой прижаться друг к дружке. Мы почти вросли в стену и таращили на взрослых недоуменные глаза.

Кто-то распорядился, чтобы женщины и дети оставались в домах, а мужчинам следует быть готовыми защищать их, «пока не придут армии из других арабских стран». Мы с Худой прижались друг к дружке сильнее. Страх проник в наши тела, и каждая мышца непроизвольно сокращалась и вздрагивала.

Худа заплакала.

– Я тебя люблю, Амаль.

– И я тебя, Худа. Ты моя лучшая подруга.

– А ты – моя.

– Мы не погибнем. Видела, сколько у моего отца винтовок? Он нас защитит.

– Будем держаться вместе.

– Само собой.

– Клянешься?

– Клянусь Аллахом.

Мы обнялись, скрепляя нашу клятву. Мужчины ждали нашествия, но вражеские солдаты не появились.

Дальше время превратилось в бесконечный поток, в котором дня не отличишь от ночи. Мы не видели вражеских солдат, но слышали их: самолеты во множестве проносились низко над землей и сбрасывали бомбы. Мама спрятала нас с Худой в опустевшем тайнике.

Глубина позволяла мне стоять в полный рост; ширина позволяла нам с Худой сидеть бок о бок. Оттуда, снизу, с корточек, мамино лицо казалось запрокинутым. Удивительно, думала я, как резко очерчена ее нижняя челюсть. Прежде, чем мама заложила дыру плитками, мой взгляд остановился на аляповатой пиале. Я сама ее слепила и раскрасила еще в детском саду, в подарок маме на День матери. Мамино лицо раскрылось, как бутон, когда я преподнесла ей поделку, – но лепестки сомкнулись, когда я сказала: жаль, нет у меня другой мамы, получше, приходится дарить подарки вот этой вот маме. Мне в мои пять лет просто было любопытно: стиснет мама зубы от моих слов, заиграет желваками или нет?

Аляповатая пиала исчезла – мама замаскировала дыру плитками. Непроглядный мрак царил в тайнике.

– Худа, – выдохнула я.

(Мы все еще сжимали друг друга в объятиях.)

– Что?

Голос Худы дрожал.

– Прости, что я на тебя кричала.

Худа была моей единственной настоящей подругой. Остальные девочки не желали терпеть мою страсть к состязаниям и вечную жажду победы. Я вела себя как командирша, как грубиянка. А теперь умру – это несомненно. Прошло немало времени, прежде чем мама вдруг впустила свет в тайник и подала нам сверху спеленатого младенца – трехмесячную дочку тети Самии, мою двоюродную сестренку.

– Присмотрите за Аишей. Я скоро вернусь, – сухо и деловито распорядилась мама.

Месяцем ранее хальту Самия проколола малышке мочки ушей, и сейчас в этих мочках мерцало по синему камушку, которые амму выбрал «от сглаза». Мы еще не знали, что хальту Самия, ее муж и мой двоюродный братишка Муса не выжили в той атаке. Осталась одна Аиша. Завернутая в одеяльце, связанное моей мамой к ее рождению, Аиша лежала на дороге, что вела на Восточный берег Иордана, рядом со своими мертвыми родителями и братом. Одна беженка узнала одеяльце; притом этой женщине было известно, что мама решила не покидать Дженин. И она вручила девочку молодому иорданскому солдату: тот отстал от своего отступающего батальона, посланного арабам на подмогу Иорданским Хашимитским Королевством.

Время нашего сидения в яме растянулось на целую вечность, пропитанную тишью загробного мира. Наконец, появилась мама – простоволосая, чумазая, взгляд затравленный. Она принесла хлеб для нас с Худой и молоко для Аиши.

– Амаль, Худа, вы целы? – шепотом спросила мама.

Ее ладонь нашла во мраке наши макушки.

– Да, мама, только мы…

– Не вздумайте высунуться, девочки. Иордания, Сирия и Ирак сейчас сражаются на стороне Египта. Скоро все это будет позади. Все наладится.

– Мама, нам с Худой нужно по-большому. А у Аиши подгузник грязный, – заскулила было я – но мама уже исчезла.

Молча мы сняли подгузник и закопали его там же, где сидели.

Затем по очереди облегчились и присыпали фекалии землей, которую сумели наковырять со стен ямы.

Мама, уходя, заложила дыру неплотно, чтобы оставить доступ воздуху и свету – правда, вместо воздуха в яму проникала только пыль, а света не было вовсе. Мы слышали взрывы и крики, однако не смели не только отодвинуть импровизированный люк, но даже просто пошевелиться.

Казалось, минуло несколько дней. Временами малышку невозможно было успокоить; мы с Худой плакали. Аиша затихала, только когда иссякали ее силенки. Мы слышали и другие пронзительные голоса. Там, на земле, не смолкал отчаянный младенческий вопль. Женщины, столь же беспомощные, как и их дети, выкрикивали молитвы, словно пытались обратить внимание Всевышнего на этот хаос. С грохотом обрушивались стены, ревело пламя, звенели обрывки аятов Корана. Зловоние горящей плоти, гниющих отбросов, пылающей листвы смешивалось с вонью наших экскрементов.

– Знаешь, Худа, по-моему, наступил Судный день. В Коране он именно так описан.

– Боже. Давай произнесем шахаду и попросим прощения у Аллаха.

– Ашхаду алля иляха илля-л-Лах…

Мы повторяли фразу, которая должна была вознести нас на Небеса.

Повторяли – и плакали. Размазывая слезы по черным от грязи лицам, урча пустыми желудками,