Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Я отлично помню эту беззубую улыбку. Мои кузены, подружки и я сама всячески старались рассмешить хаджи Салема. Мы пародировали израильских лидеров, особенно самодовольного Менахема Бегина (для большего сходства мы по максимуму выдвигали вперед челюсти) и Голду Меир, «Старую кошелку», как ее прозвали египтяне. Хаджи Салем крепился изо всех сил, но в итоге не выдерживал – розовые десны, разомкнувшись, как бы раскалывали надвое коричневое яйцо лысой головы, слышался утробный смех, зажмуренные глаза прятались в паре длинных горизонтальных морщин, которые, в свою очередь, терялись в остальных морщинах, на удивление одинаковых. Таков был чудесный смех хаджи Салема. Мы же, добившись зрелища, на наш вкус преуморительного, сами хихикали до колик. Я так и не выяснила, откуда родом был хаджи Салем, – и догадаться не получалось, ведь почти обо всех уголках Палестины он знал массу подробностей. Мама не говорила мне о происхождении этого человека, а Юсеф, кажется, и сам был не в курсе. Ходили слухи, будто семья хаджи Салема погибла в Накбу сорок восьмого, но нам, ребятам, он свою историю не рассказывал. Жил он один – ни жены, ни детей, ни братьев, ни сестер. Для арабского общества это нетипично, ведь у нас все строится на родственных связях.

Не бывает совершенно одиноких арабов. Но мы, палестинцы, разбросанные по свету Накбой, составили многочисленные исключения из этого правила.

От баба я знала, что хаджи Салем крепко дружил с дедушкой Яхьей. И он же первым поведал мне о моем брате Исмаэле, который пропал без вести в хаосе бегства из Айн-Хауда. «Мальчик словно испарился, – произнес хаджи Салем, эксгумируя очередной эпизод. – Твоя мама с тех пор так в себя и не пришла».

День, когда малыш Самир промчался по лагерю с криком, а я узнала, что хаджи Салем пережил чудовищный июнь шестьдесят седьмого года, стал вехой в моей судьбе. Закончилась прежняя жизнь; отныне наши жизни были подчинены военному режиму. Израильские солдаты рыскали по руинам, вылавливали уцелевших мужчин; это длилось сорок суток. Все это время в Дженине действовал комендантский час; долгие вечера взаперти мы с Худой проводили бок о бок; даже в уборную ходили вместе. От нашего дома ничего не осталось, и мы нашли приют в доме моей покойной тети Самии, где старались отвести взгляды от пустой колыбели Аиши. Когда нас с Худой привезли обратно в Дженин, мама уже была в этом доме; она молилась. Без единого слова она принесла нам черствый хлеб и сыр и снова преклонила колени на своем коврике. Я шагнула к ней и устроилась за ее спиной, обняла ее сзади. Меня мучил стыд; я гадала, сознает ли мама, помнит ли, что я предала ее. Она об этом не заговаривала; я тоже молчала. Она ограничилась тем, что погладила мою руку с нежностью, может, даже с любовью. И вновь я ее бросила. Мы с Худой нашли в кладовке карточную колоду и принялись играть, сами придумывая правила. Но по большей части мы сидели в уголке, завороженные: ритмично было мамино бормотание, и в такт словам молитвы склонялся и выпрямлялся ее торс. Это продолжалось часами. Мы с Худой расчесывали друг дружке волосы, заплетали косы; мы даже начали говорить о пережитом. И неизбежно плакали.

Однажды раздался стук в дверь. Высунувшись в окно, я увидела не только маленького Самира – это он стучал, – но и нашу соседку в окне напротив.

– Амаль! – выкрикнул Самир. – Юсеф жив!

Заспанная растрепанная соседка спросила о своем брате:

– А Фарук? Фарук жив?

Но Самир уже умчался. Зато вслед за ним бежали другие мальчишки, ватага пополнялась и скоро стала напоминать стаю джиннов. Я отскочила от окна, чтобы вывести маму из молитвенного транса. Но мама и сама очнулась.

– Что такое? Что происходит?

– Самир Хайсам говорит, что Юсеф – голый.

– Что?

– Юсеф жив.

– Аллаху акбар! Где мой сын?

– Кажется, в персиковом саду.

– Он там с отцом?

Об этом, по-моему, маме надо было спросить в первую очередь.

Еще миг – и мы с мамой на улице, и ее голова покрыта старым, но самым любимым платком, который баба купил, получив в должности школьного вахтера свою первую зарплату. Украшенный вышивкой по краям, изначально белоснежный, платок пожелтел от времени. Когда мамино тело наконец воссоединилось с разумом (а он покинул сей мир вскоре после Шестидневной войны), я спрятала платок. Он цел до сих пор – хранится у меня в шкатулке вместе с другими немногочисленными семейными реликвиями.

Но в тот день, сороковой по счету после военных действий, я жаждала только одного – увидеть баба. Прочее не имело значения. Мои душевные раны, я знала, исцелятся, если баба обнимет меня и прошепчет: «Все будет хорошо». Между тем на улице собиралась толпа, и было очевидно: некоторые наши мужчины действительно живы и возвращаются в лагерь. Женщины уже начали загарид, периодически выкрикивая «Аллаху акбар». Я знала: мой брат среди выживших, но о баба никто не сказал ни слова.

В хаосе мучительного нетерпения мы ждали наших близких. Среди силуэтов, которые вырисовывались вдали, мой взор не различал фигуры баба, и с каждой секундой, равной вечности, ширился в моем сердце страх перед тем, чего вынести невозможно. Я залезла на плоскую крышу уцелевшего дома-коробки, чтобы видеть лучше и дальше; воля готова была подвести меня, крик отчаяния рвался из груди, но я пока еще сдерживалась.

Израильтяне наскоро истыкали равнину сторожевыми вышками; оглядывая этот новый пейзаж, я сознавала: долгие годы, теснясь, уместились в считаные недели, и конца не будет этому кошмару, столь ужасному, что легче считать его сном. Некуда было деться от запаха смерти; моя память сохранила пропитанную кровью пыль, приторную вонь распада и опаленной земли. Мы вроде бы не стояли на месте – но никуда не продвигались. Мы смотрели, но реальность застила наши глаза. Мы производили вдохи и выдохи, но не дышали, потому что для наших легких был в наличии только прах беспощадной бойни. Толпа увеличивалась; я, оставаясь на крыше, продолжала смотреть. Мы все – беженцы, все до одного. Те, кто покинул лагерь, стали дважды беженцами, угодив на очередную человеческую свалку – одну из многих в новейшей, краткой пока истории Израиля. Те, кто остался, превратились в узников здесь, в Дженине.

Теперь мы ждали освобождения. Прежние надежды вернуться домой трансформировались в мольбы об элементарных человеческих правах. До