Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

который каждый день приходил к нам в гости, играл в футбол с моим братом на грязном пустыре, а меня называл «аммура», что значит «милашечка»; который ездил со всеми нами в Иерусалим, на реку Иордан, в Вифлеем, в Иерихон. «Примером» он стал в шестнадцать лет.

Юсеф был ко всему безучастен, словно ему и есть не хочется, а тем более – говорить. Казалось, его глаза, в которых зрачки расширились, почти скрыв радужку, видят нечто потустороннее.

Толпа поредела. Амин, Фарук и Махмуд остались с нами. Мама и Умм Абдалла сидели в кухне на полу, держась за руки, вознося хвалу Всевышнему и с восторженной любовью, будто впервые, глядя на своих мальчиков – полумертвых, но все-таки оставшихся в этом мире. Я приготовила кахву, Худа с подносом обошла всех по очереди. Юсеф поднялся, заметив, что я смотрю на него. Он обнял меня, прижал к груди; помню, как шершава была ткань дареной рубахи. В объятиях брата я почти поверила: недавние события – просто дурной сон.

Да, но баба так и не вернулся.

Позднее, когда Махмуд и Фарук заснули, я подслушала разговор Юсефа с Амином. Мой брат и раньше выражал свои мысли толково, с расстановкой; война сделала его вдумчивым и дотошным, и эти качества впоследствии определили его увлеченность историей.

– Это точно был он! – шептал Юсеф. – Я сам видел шрам! Он жив, он стал яхудом и носит имя Давид!

Итак, мой брат встретил израильского солдата со шрамом – точно таким, какой навсегда отметил лицо Исмаэля, пропавшего за семь лет до моего появления на свет.

III. Шрам Давида

Глава 11. Тайна-бабочка

1967

Глядя на Давида, сидящего за обеденным столом (как ее мальчик раздался в плечах!), Иоланта едва ли сознавала, сколько именно лет минуло с того дня, когда Моше вручил ей перепуганного младенца со шрамом на чумазом личике.

Это восхитительное существо занимало с тех пор все мысли Иоланты; ей было странно, что юноша, почти мужчина, чмокает ее в щеку, говорит «я тоже тебя люблю, мама!» – ведь она помнила, как он был мал и жалок, как лежал в ее объятиях и как она украдкой давала ему приникнуть ротиком к своим порожним грудям.

Она квохтала над ним. Зимой кутала несообразно погоде – он терпел до семи лет, пока не понял, что легко может отбрыкнуться от многочисленных одежек. А Иоланту умиляло даже это пренебрежение – она с трудом скрывала улыбку, наблюдая, как самоутверждается ее сын.

Вечно она беспокоилась, а Давид вечно говорил: «Не волнуйся, мама, что мне сделается?» Когда он в возрасте восьми лет впервые заночевал в доме приятеля, Иоланта вся извелась: вдруг мальчик затоскует? Если так случится, пусть немедленно звонит ей – в любое время суток, пусть обещает. Давид обещал. Когда ему было десять, семья предприняла первую вылазку на природу с палатками – всего только на выходные, но список Иолантиных «а вдруг?..» дорос до таких размеров, что сейчас она уже не помнила все пункты. Она волновалась, что Давид не досыта позавтракал дома и проголодается в школе, что он получит травму на футбольном поле, что его постигнет безответная любовь.

Что говорить про первую вечеринку, на которой – Иоланта знала это наверняка – будут алкогольные напитки! Но даже когда жизнь текла тихо-мирно, волнения не отпускали Иоланту: мог ведь Давид скрывать от нее что-то тревожащее? Наконец, она трепетала при мысли, что однажды он узнает: она ему не родная мать. Беспокойство достигло апогея, когда Давиду сравнялось восемнадцать.

Вот бы ее мальчик избежал армейской службы!

Но тут выбирать Иоланте не приходилось – как и самому Давиду. Израиль был словно маленький еврейский рай посреди мира, утыканного лагерями смерти; значит, военная служба – гражданский и моральный долг каждого израильтянина. Словом, в июне шестьдесят седьмого, к тому времени, когда Израиль развязал войну, Давид уже год как служил в армии.

Его направили на север, к Голанским высотам.

Он был крепким юношей и чувствовал готовность пригодиться своей стране. Готовность воевать.

Давида определили в батальон, которому надлежало спровоцировать сирийцев, чтобы Израиль занял Голанские высоты. Генерал Моше Даян велел солдатам выехать на тракторах в демилитаризованную зону и начать пахоту; он знал, что сирийцы откроют огонь. Если же не откроют, подразделению, в котором служил Давид, было приказано двигаться к границе, пока стрельба не будет начата. Израильтяне задействовали артиллерию, а позднее и авиацию. Однако в последний день, когда Израиль атаковал в Средиземном море американское разведывательное судно «Либерти», Давида отправили домой из-за ранения.

Ранили его свои же, случайно, в правую ладонь. Узнав об этом, Иоланта чуть с ума не сошла; места себе не находила, пока Давид не оказался дома.

Она раскрыла объятия навстречу сыну.

– Мой мальчик! Дай-ка посмотрю.

– Да в порядке она, мам. Рана обработана, перевязана.

Иоланта все же осмотрела рану. Как ей благодарить Господа за то, что сын спасся? Тут никаких слов не хватит!

– Есть будешь?

Под ее восторженным взглядом Давид накинулся на креплах[10], кугель[11] и блинчики с начинкой. «Если с ним что-нибудь случится, мое сердце не выдержит», – думала Иоланта. В уголке ее любви хранилась тайна. Изначально Иоланта не хотела скрывать от Давида историю его рождения. С того дня, как чужой младенец оказался в ее объятиях, вся прежняя ее суть претерпела метаморфозу. Кем бы или чем бы Иоланта ни была до сих пор, отныне она стала просто матерью этого мальчика. Другое дело – как Давид стал ее сыном? Об этом она молчала, полагая, что тайна-бабочка, порхая над цветущим лугом под названием «любовь», бед не натворит.

Сверля взглядом забинтованную кисть Давида, Иоланта с ужасом взвешивала вероятность потерять его. Да, она не властна избавить сына от армейской службы, но правду сохранить в тайне – сумеет. Давид – ее сын, и другая правда ему не нужна; так решила Иоланта, и захлопнула дверцу клетки, и подумала о бабочке: «Вот тут и сиди!»

Глава 12. Юсеф-сын

1967

Юноша, студент Вифлеемского университета, врывается в аудиторию посреди лекции о полярных и параметрических кривых. При другом раскладе я, может, и рад был бы вторжению. Но не сегодня. И новость не из тех, на которые приятно отвлечься.

– Евреи Египет бомбят! Война! – выкрикивает студент и убегает со своей вестью дальше.

Война. От этого слова детонирует давний ужас, который я тащу, подобно рюкзаку, с пятилетнего возраста – с