Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

небом Востока. Она прильнула ко мне, и я, кажется, готов взорваться – столь сильно желание. «Не сейчас, Юсеф. Когда поженимся», – шепчет Фатима прямо в мои губы. Однако она позволяет мне отведать сладчайшей мякоти, сама ведет меня в жаркий эдем женской тайны. Ее груди в моих ладонях – я сжимаю их в одном ритме с пульсацией ее сердца. Ее тело трепещет, как бабочка, угодившая в паутину неопытности, страсти и ужаса перед грехом. Все ее поры дышат любовью, и мое волнение уже не так мучительно. Я навис над ней, я упиваюсь ее наготой; она принесла культурную традицию в жертву любви, отдалась мне. Бережно я прикасаюсь губами к ее грудям – и сердцем чувствую вращение земли. И даю безмолвные обеты Всевышнему: я заслужу любовь моей Фатимы, я буду ей защитником всегда, всегда. А потом я добираюсь до девственного сосуда, которому суждено вынашивать моих детей, и пью его влагу. Фатима, напуганная нарастающей волной блаженства, резко вскакивает, и я целую ее в губы. «Доверься мне», – шепчу я, и она повинуется. Ее стан изогнут, как линия горизонта на заре; она со стоном опускается на землю, поддерживаемая моими руками. Но израильские солдаты вырывают меня из блаженных воспоминаний. Они говорят о чем-то между собой, а затем уходят. Вскоре меня поднимают, чтобы тащить в тюремную больницу. Я не сопротивляюсь. Я пойду, куда заставят, – потому что все равно вернусь в тот уголок памяти, где живет Фатима.

Опухоль на веках уменьшилась, и моим глазам больно от голой электрической лампочки. Впервые за целую вечность я вижу свет – и этим светом выхвачен шрам из иной жизни. Тот самый шрам, который я сам, по неразумению и небрежности, оставил на лице моего брата Исмаэля. Но Исмаэль умер. Шрам его присвоил еврейский солдат, чье лицо не отличить от моего. Наверное, я сплю. Протягиваю руку – солдат отшатывается. Я еще не знаю, что это не во сне; я пойму это позже. Исмаэль жив. Мой брат отныне иудей. Мой брат стал солдатом армии Израиля.

Где ты, отец? Мы потеряли друг друга из виду, ты тоже в израильском плену? Не в этой ли самой тюрьме? Или даже в этой больнице?

Я пока живой. Я снова в персиковом саду, где в наготе Фатимы мне открылся рай. Лагерь разрушен. Беженцы теперь – дважды беженцы, мне претит мысль о возвращении. Граффити пыток на моем теле вопиет, какая тут может быть радость встречи? Я вижу солдат на вышках, и мое сердце затопляет ненависть. Как ни странно, я чувствую ее в первый раз – но точно не в последний.

Вокруг меня слишком много людей, и напрасно среди них я ищу Фатиму. Приближается Умм Джамаль, спрашивает о сыне. Я не в силах снести ее тревогу, ее боль – ведь в глубине души она все знает сама. Я не могу взглянуть ей в глаза. Лучше бы она ушла. Как сказать этой женщине, что жизнь Джамаля забрали, чтобы слово «пример» получило новый смысл – тот, на который не имеет никакого права? Как сказать, что мальчик, которого Умм Джамаль носила под сердцем, кормила, обожала, отныне похоронен в слове, и оно совсем иное, ведь у него появилась особенная улыбка и лопоухие уши Джамаля?

Раздаются выстрелы, и толпа редеет. Мама держится стоически, но я знаю: она плачет, только слезы текут не наружу, как им положено, а внутрь, в бездонный колодец ее души.

Амаль, моя сестренка, не выходит из своего угла. Нечто вползло в ее глазки – они обрели черноту пещерных провалов. Пускай я и жажду остаться в одиночестве, отсутствие отца побуждает меня шагнуть к Амаль. С какой выстраданной готовностью прижимается она к моей груди, обнимает мое истерзанное тело, словно не намерена отпускать меня!

Отца никто не видел. Небо валится на покореженную клетку моего тела, и я вынужден постичь непостижимое. Отец, который, как мне казалось, умереть не может, – мертв. Я ложусь на спину (наконец-то под моей головой подушка) и слышу в шелесте отцовского дыхания строки Джалаладдина Руми:

Исторгнет ли себя из целого частица?

Забудет ли вода свое призванье – литься?

Тень – вечный стимул твой от тени отдалиться —

Лишь в полдень золотой почти на нет сойдет.

Любая из невзгод – всегда душе в зачет,

Что ощупью искать обязана границы

Себя самой, пока предел не очертит.

Я объяснять готов, да опыт не велит:

Ведь на́ сердце твоем – слой розовой глазури;

Не стерпит он, поди, сих откровений бури?

Или словесный жмых мне поместить опять

Под пресс, да надавить, а после разжевать?[12]

Исмаэль стал яхудом; он стал сахйуни, воюющим за Израиль.

Глава 16. Братья встречаются вновь

1967

Пятеро израильских солдат – четверо на земле, один на вышке – вели наблюдение за пропускным пунктом близ селения Барта. Дежурили по парам; сменившихся тотчас настигала хандра, чреватая выплеском жестокого раздражения. Давид без дела сидел в джипе, когда к КПП приблизились два палестинца, заранее держа в раскрытых ладонях удостоверения личности и разрешения на выход из подконтрольной зоны. С документами все было в порядке, но солдат в воротах велел палестинцам выйти из длинной очереди, чем остановил общий поток. Весьма упитанный, этот солдат родился и жил в Нью-Йорке, лишь недавно его семья перебралась в Израиль.

– Эй! – позвал он с усмешкой, заглядывая в джип, где Давид хрустел арбузом. – Выйди, взгляни на этого сукина сына. Он с лица – будто твой брат-близнец, чтоб его!

Хандры как не бывало – ее смыло волной ужаса. Теперь и в Давидовом животе трепетала бабочка Иоланты, а дивный демон – частый гость Моше – дыханием пустил мурашки вдоль его позвоночника. Тайна, которой Давид не знал и знать не хотел, оказывается, шла за ним по пятам, вот почему он далеко не сразу вылез из джипа.

Следуя за бывшим ньюйоркцем, Давид подавлял желание пнуть его в жирный зад – пусть бы покатился вниз по склону, словно бочонок. Незачем ему опять глядеть на лицо этого палестинца – его собственное лицо минус шрам.

Косясь на задержанного из-под шлема, Давид приблизился. И вот они неразрывно связаны, еврей и палестинец, неоспоримой одинаковостью полногубых ртов и твердых подбородков (на каждом – ямочка).

И в каждой паре глаз, круглых от изумления, застыло по вопросу: «Да кто ты, в