Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

арабки. Она подавала израильским солдатам баранину, таская с собой двоих малышей – один был подвешен на ее груди, другой цеплялся за подол. И вопли этой женщины – «Ибни, ибни!» – до сих пор не стихли в голове Моше.

А он на такое не подписывался. Он нормальной жизни хотел: чтоб своя страна была, жена, семья. Он же воевал за еврейский народ. Но в его багаже – изгнание людей с родной земли, убийства, похищения. И нет сил глядеть на все эти лица, слышать все эти голоса. Нет покоя. Разве только алкоголь на время утешит. Потому-то Моше и ходит ежедневно сюда, за три квартала от дома, – от демонов спасается и от себя самого.

Через несколько дней Давид вместе с Ярелем отправился в Рамлу. Было еще утро, когда они отметились на КПП. От шагов, отяжеленных армейскими ботинками, гуляло эхо, металось от одной обшарпанной стены к другой: Давид спешил в тюремную больницу. И вот он над Юсефовой койкой. Действительно, лицо у араба уже не такое опухшее. В вену на той самой, меченной красной краской руке поступает из капельницы физраствор. Между ними – всего шесть дюймов, но в это ничтожное расстояние уместились почти два десятилетия, война, две религии, холокост, Накба, две матери, два отца, шрам – и тайна, что, как бабочка, трепещет слабосильными крылышками.

Давид взял араба за запястье, прокомментировал:

– Пульс у него прощупывается.

Тяжелые веки медленно поднялись; шрамом Давида, как серпом, был вспорот дурман физической боли. Двое глядели друг на друга почти целых двадцать секунд. И за это время двадцать вечностей открылись Давиду, пойманные на крючки слишком многих неудобных вопросов. «Возможно ли, чтобы ребята по ошибке взяли в плен еврея? И притом моего родственника, который, к примеру, прибыл в Палестину, не зная, что его родне тоже удалось выжить?» Давид искал ответы, распахивал и захлопывал двери воспоминаний. Хоть бы какая зацепка! Кем, ну вот кем приходился ему этот парень?

Подбитый глаз выпустил слезу. «Исмаэль!» Юсеф хотел коснуться солдата, шевельнул рукой, но снова потерял сознание, и рука бессильно свесилась через край койки.

Глава 14. Юсеф-мужчина

1967

Я больше не прежний.

Мой мир изменился с того дня, когда хаджа Умм Насим назвала меня по имени. Я возвращаюсь в Дженин; приходится пробираться сквозь толпу, иначе домой не попасть. Моя сестренка забилась в угол, скованная страхом. Она меня не видит, а я жажду приблизиться к ней, заговорить, заключить в объятия, чтобы ее страх впитался в мою грудь. Однако вмешивается мой отец – отводит меня в сторонку, вручает оружие, которое достал из тайника в кухонном подполе. Над нашей землей сгустилось зло, и мы должны развести тучи. Впервые в жизни я держу в руках орудие убийства.

Нужно отыскать Фатиму. Нет, возражает мама, не ходи к ней. Жертва войны со стажем, моя мама сноровисто собирает для нас провизию, вместе с другими женщинами обсуждает, где лучше спрятаться.

От нее я узнаю, что Фатима со своей матерью и сестрами укрылась у своего дяди, который живет в Рамалле. Там ей ничего не грозит, добавляет мама.

Следующие дни я провожу в кольце огня, среди тех, кто обращен в бегство. В страхе, который петлями душит гнев. Я выпускаю пули, но, когда настает момент истины, когда требуется проверить, насколько я отважен, когда ирреальный экзаменатор словно глядит мне в глаза, я оказываюсь неспособен отнять жизнь у другого человека. Я не дерзаю переступить эту черту. Я сам боюсь смерти. И вот я иду вместе со всеми, поднявши руки, – сдавшийся, пленный. Израильский солдат хватает меня за подбородок, с изумлением глядит в мое лицо, будто собственным глазам не верит. Мне эти действия непонятны. Лишь позднее я расшифровываю его взгляд: это узнавание.

В ту неделю мне открылось, что привычные слова порой разбиваются, будто стекло, а из осколков складываются оборотни слов, чтобы терзать разум своими когтями. Слово «пример» стало пресловутым камешком, от которого по воде расходится множество кругов. Я слышал и произносил это слово бессчетное количество раз: «к примеру», «например». И вот оно, пустое, затертое, уничтожило счастливые дни моего отрочества, похитило воспоминания о том, как мы с Джамалем гоняли футбольный мяч, – потому что Джамаля евреи превратили в тот самый «пример». В голове шестнадцатилетнего «примера» была прострелена дыра, из нее струилась жизнь. Я смотрел и недоумевал: каким образом слабые заезженные словечки наливаются злобой и неумолимостью, обретают могущество? Где тут смысл, где справедливость?

Глава 15. Юсеф-узник

1967

В промозглом подвале я поддерживаю свое существование любовью к Фатиме, воспоминаниями о нашем будущем. Это нити, за которые я цепляюсь, чтобы дышать. Телесная боль, оказывается, владеет множеством диалектов, но во мне ее уже столько, что я почти ничего не чувствую. Я ничего не вижу – мои веки распухли от побоев. И вот я лежу на полу, без всякой надобности связанный веревкой, и пытаюсь сообразить, какие органы у меня разорваны, какие кости сломаны. Наверное, внутри не осталось ничего целого. Наверное, я умру. О, Фатима, любовь моя; мне мерещится аромат жасмина, источаемый твоими волосами! Я помню, я вижу тот взмах ресниц, которым был отмечен тайный, греховный взгляд, брошенный на меня этой девушкой посреди пестрой базарной толпы. Фатима несла на голове кувшин, и он не упал, а лишь чуть качнулся, когда она, прежде чем отвести взгляд, прикрыла губы краем расшитого платка – что за соблазн был в этом жесте! И вдруг она обернулась: смотрю я на нее или нет? Еще бы мне не смотреть, еще бы не выпускать из пересохшего рта прерывистые, трудные выдохи! Ведь все тут рассчитано на меня – и эта походка, и кувшин на темечке. Я зачарован стройностью Фатимы, ее осанкой. Я воображаю ее танцующей с этим кувшином: сколь волнительна линия ее живота и бедер, ведь танец посвящен мне – мне одному. Мысленно я перечитываю письма Фатимы – они записаны на пленку моей памяти.

«Любимый, мои мама и сестры собрались в Иерусалим. Уезжают в среду вечером, пробудут до пятницы. Жду тебя в четверг рано утром, перед первым салятом, на нашем условленном месте. За эти две недели соскучилась невероятно!»

Надо мной раздаются голоса. Кто-то щупает пульс на моей шее. Меня обливают водой, выдергивают из забвения. Плевать: я возвращаюсь к Фатиме, потому что только мысли о ней удерживают меня среди живых.

Я вижу ее в персиковом саду, под чистейшим