Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

июня шестьдесят седьмого мы мечтали побывать в Хайфе, Яффе, Лоде. Сейчас смертельно опасно стало просто шагнуть за порог ради глотка воздуха. Канули в прошлое семейные поездки в Тулькарм и Рамаллу. Закрыт для нас был и Иерусалим. «Они сожгли Иерусалим, да сожжет их самих Всевышний», – эту фразу я слышала от одной женщины, уже не помню, в каком контексте.

На крышу ко мне взобралась Худа.

Ужас, пережитый совместно, укрепил нашу и без того прочную связь. Худа по натуре была мягкой и уступчивой, льнула ко мне душой. Ее внутренняя спокойная сила проявилась позднее, а тогда, в отроческие годы, из-за робости и замкнутости Худу считали странной – причем этого мнения придерживались не столько сверстники, сколько взрослые.

Старухи, помню, так и заглядывали ей в глаза.

– Девчонка-то не от мира сего, – бормотали они. – Поди сюда, милая.

Худа повиновалась; смиренно терпела прикосновения пальцев и затхлое старушечье дыхание, слушала про «божественный свет» в своих глазах, которые и впрямь были нехарактерного для арабов оттенка – серые с бронзовыми крапинками.

К шестьдесят седьмому Худа вот уже три года жила в моей семье. Пожалуй, это было лучшее время ее детства. Каждый день, с четвертого по шестой класс, мы ходили в школу, взявшись за руки. Мы лазали по деревьям, упиваясь сознанием, что никто не видит нас, девочек, ведущих себя несообразно своему полу. Мы собирали жуков, фантазировали в домике, который сами же и соорудили. Идолом нашим была Варда – однорукая кукла, которую мы «спасли», вытащив из кучи мусора неподалеку от деревни Тайбе. Выстроенный нами «Вардин дом» имел четыре каменные стены и находился под третьей оливой, за кедрами-близнецами на дороге, ведущей в городок Барта. К «дому» мы бегали каждый день, чтобы «заботиться» о Варде. Скоро среди дженинских девчонок распространился слух, будто мы с Худой опекаем живое дитя, искалеченное израильскими солдатами; будто это дитя пачкает подгузники и плачет настоящими слезами. Разумеется, стайки наших подруг потянулись к «Вардиному дому»; согласно обычаю, девочки несли гостинцы. Порой мы засиживались до сумерек – надо же было каждой «маме» приголубить однорукую «дочку».

Худа жила с моей семьей из-за своего отца. Дурной человек, он колотил ее. А в восемь лет сделал с Худой Это. Истинного слова мы не произносили, страшась совершить по отношению к Худе предательство, коему не было бы прощения. Когда Это произошло (в первый и единственный раз), Худа открылась мне, представив все так, будто она сама виновата. С ее позволения, от меня об Этом узнал мой баба. Он толком не понимал, о чем говорю, но я видела, как в глазах баба сгущаются тревога и негодование. Выслушав страшную тайну Худы, баба велел мне хранить ее от всех на свете, ведь речь тут о чести моей подруги. Если другие узнают, Худе грозит фадиха – позор. В арабской культуре все, что связано с девичьей честью, имеет огромное значение. Не желая добавлять Худе страданий, баба в строжайшей тайне посоветовался с амму Дарвишем и хаджи Салемом. Вместе они решили изгнать отца Худы из Дженина. Причину баба не раскрыл – и ни мой амму Дарвиш, ни хаджи Салем о ней не спросили, ведь баба пользовался всеобщим уважением, а следовательно, и доверием. После разговора все трое пошли к Фарису, старшему брату Худы, который направил ярость своего позора на самую близкую цель – младшую сестру. Однако баба добился того, чтобы Худа поселилась в нашем доме. Лучшего для нас с Худой он сделать просто не мог.

С тех пор отца Худы мы не видели. Ходили слухи, будто он перебрался в Израиль и доносит властям на дженинцев, которые намерены противостоять захватчикам. Возможно, доля истины в этих слухах была; но если отец Худы и был стукачом, то лишь до Шестидневной войны. В телеге, привезшей убитых, я смогла опознать его труп только по четырехпалой руке, да и то лишь потому, что рука эта свесилась за бортик. Худе я ничего не сказала.

– Твой брат – один из них? – спросила Худа, вместе со мной вглядываясь в даль с плоской крыши.

– Да. Фарис тоже?

– Да. Представляешь, он совсем голый.

– Как и наш Юсеф.

– Почему они голые?

От этого вопроса нас охватил жгучий стыд.

– Наверное, их одежду похитили, – наконец, вымучила я.

Внизу в толпе тускло белел мамин платок. Рядом с мамой стояла Умм Абдалла, чье жилище располагалось прямо над нашим. Это была мать Самиры, Фарука и Абдаллы, вдова, самая близкая мамина подруга. Раньше Умм Абдалла и мама вместе стряпали и вязали. Теперь они вместе ждали сыновей.

– Вон твоя мама, – сказала Худа, по своей дурацкой привычке озвучив очевидное.

– Ну да.

– Она в шелковом платке.

– Ну да.

– С ней Умм Абдалла.

Я хотела, как раньше, прикрикнуть на Худу, но сдержалась – это было бы слишком грубо после всего, что перенесла эта девочка. По малолетству мне не хватало ума оценить чуткость Худы – я поддавалась раздражительности, не особенно с ней борясь. Иными словами, не платила своей подруге добром и терпением за безоговорочную преданность.

– Ты, случайно, не видишь Фарука? – спросила Худа.

Я не ответила. Я не видела среди возвращавшихся баба – это было главнее и горше всего.

– Думаешь, он тоже голый? – снова спросила Худа. Она потупилась, затем подняла взгляд к небу, наконец, сама себе ответила: – Да, пожалуй. Они ведь все голые.

К нам на крышу залезла Ламия, та самая, которая мне на зависть ловко делала сальто и чаще всех приходила проведывать Варду.

– Почему они голые? – спросила Ламия.

– Их одежду забрали евреи, – объяснила Худа.

Мне вдруг стало тесно рядом с ними. Солнце приблизилось к зениту. Очередной рассвет без баба; при мысли об этом я ощутила смрад чудовищной реальности; я задыхалась. С тех пор, как началась война, отсутствие баба стало огромным, словно океан со всеми его рыбами. Огромным, как небо и как земля – со всеми их птицами и деревьями. А сердечная боль дошла до размеров Вселенной со всеми ее планетами.

Война изменила всех нас, но самые пугающие перемены произошли с мамой. Она вся будто поникла. Угас ее дух, и тело осталось пустым, словно оболочка, которую слишком часто заполняли галлюцинации. Мама почти не вставала с пола, молясь за баба и Юсефа. Казалось, она больше не нуждается в пище – она отказывалась даже от тех крох, что перепадали нам от благотворительных организаций. Нижняя рубашка из хлопка потемнела от телесной нечистоты, дыхание было смрадно – мама перестала мыться. От нее