Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

«Мы дали тебе имя Амаль в той вариации, когда его надо произносить, сильно растягивая вторую гласную “а”, ведь краткий звук означает всего одну надежду, одно упование. Но в тебе заложено куда больше. Ты вместила наши надежды, ведь, когда имя “Амаль” словно бы выпевают, в нем звучат многие надежды и мечты».

Мне было всего шесть лет, когда я услышала это объяснение от отца; я росла в уверенности, что являюсь единственной владычицей всего, на что он надеется, чего жаждет. Теперь у меня было одно желание – снова увидеть моего баба. Добрая монашка (она представилась сестрой Марианной) шла рядом с носилками, держа на руках мертвую Аишу. Когда до белой палатки-госпиталя оставались считаные метры, нас задержал израильский солдат. До сих пор я ни одного из них не видела вблизи. Этот израильтянин был очень высок ростом. Я зажмурилась: чтобы рассмотреть его фигуру до самой макушки, мне пришлось поднять глаза, и солнце ослепило меня.

– Ребенок там нельзя, – грубо бросил солдат, коверкая арабские слова.

– Почему это? – возмутилась сестра Марианна.

– Журналисты.

– Вы боитесь, что весь мир увидит, как вы поступаете с детьми?

– Тихо, или я стреляю, – предупредил израильтянин, вскинул автомат, но почему-то усмехнулся.

– Стреляйте. Вы не лучше нацистов, которые мешали мне оказывать помощь евреям.

Сестра Марианна прищурилась – по акценту поняла, какой язык для солдата родной, и заговорила с ним на этом общем для них языке. Его глаза, наоборот, округлились от удивления. Он стал отвечать и в итоге кивком разрешил нам пройти.

– Девочек – на третью станцию, – скомандовала сестра Марианна волонтерам.

А мне все-таки удалось заглянуть в глаза тому солдату. Они были голубые, как небо.

У меня и Худы оказались множественные, но не глубокие порезы. Нам их обработали, Худе вдобавок наложили швы на висок. Возможно, нас поранило обломками камней и металла. Вдруг я увидела маму – ей тоже оказывали помощь. Я бросилась к ней, жаждая ласки. Мама сидела в углу, совершенно неподвижная – точно так же, как недавно на руинах. Я остановилась перед ней – но ее взгляд был пуст, она ничем не выразила узнавания. Она будто вообще ослепла.

– Мама…

Я прикоснулась к ней – она не отреагировала. Я приблизила лицо к ее лицу – она смотрела сквозь меня. Подошла сестра Марианна, и ее объятие согрело мне душу.

– Ты знаешь эту женщину?

– Она мертвая?

– Нет, деточка. Она в шоке. Так ты ее знаешь?

Мой порыв не нашел отклика, и я, обиженная, возненавидела маму за этот ее шок, чем бы он ни был, за то, что она не обняла меня, за то, что и раньше отличалась от других мам.

– Нет, – солгала я. – Не знаю.

За этой подлой ложью я спряталась, чтобы остаться на попечении сестры Марианны, а Худа мою ложь подхватила. Потрясенная, напуганная, она хотела одного – не разлучаться со мной.

Под белым навесом палатки я узнала немало лиц; я пыталась вспомнить, при каких обстоятельствах видела их до атаки. Тетю Басиму, которая сейчас спала – голова перевязана, бинты напитались кровью, на ноге шина, – я наблюдала за кормлением грудью: это было в доме тети Самии в тот день, когда Аише прокололи ушки. Дядю Мунира, который сейчас обливался кровью на стуле, моя память сохранила в кофейне «Бейт Джавад», за газетой, проклинающим лидеров арабских государств, чьи речи газета цитировала.

Вот только нигде не было моего баба.

Я закрыла глаза. Я их не открывала долго, пока не пришлось приподнять веки, чтобы развеялись образы былого в моей голове.

В тот же день сестра Марианна повезла нас в Вифлеем. Путь был долгий; мы ехали в фургоне Красного Креста, а перед блокпостом по распоряжению сестры Марианны залезли в коробки с продуктами. К счастью, солдаты только открыли дверь, бегло оглядели коробки, но проверять их поленились. Когда же фургон вновь остановился, перед нами была церковь. Отец не раз водил меня к этой церкви смотреть, как христиане отмечают свои праздники. Называлась она Базиликой Рождества Христова.

– Считается, что здесь родился пророк Иса, – объяснял баба, с неизменным терпением отвечая на мои вопросы.

Сейчас Вифлеем показался мне похожим на Дженин – и здесь тоже были руины, пожарища; и по этим улицам прошлась смерть. Базилику, где родился пророк Иса, подвергли обстрелу – до сих пор пахло дымом. Внутри базилики на полу сидели и лежали сотни детей; конечно, большую их часть осиротила война. Однако было здесь почти совсем тихо – каждый сиротка боялся лишним словом подтвердить: да, это все происходит на самом деле. Молчание означало: сохраняется вероятность, что случившееся – только дурной сон. Тишина, заполняя собой пространство, клубилась под самыми сводами, аккумулируя отголоски скорби и хаоса, как если бы множество душ разом вознеслись на небо. Получалось, что мы зависли между жизнью и смертью, не нужные ни в этом мире, ни в ином.

Вошла сестра Марианна с чайником, полным воды.

– За мной, девочки. Будете купаться вместе – воду надо экономить, – сказала она мне и Худе, и мы послушно побрели в помывочную. Добрая монашка наполнила водой корыто и удалилась.

Каждая из нас была не в себе, иначе как объяснить, что в железное корыто мы залезли, не сняв грязных платьев? Теплая вода касалась меня, как любящие руки, нашептывала о скорой безопасности.

Мы все-таки разделись и сели друг против дружки. Вода, вмиг ставшая мутно-коричневой, разделяла нас, хотя наши ноги соприкасались. Каждая из нас видела на лице другой ее страх, и нам обеим было ясно: мы перешли незримую грань, и пути назад нет. Прежний наш мир рухнул – мы понимали это чутьем. И мы плакали беззвучно, и раскачивались, обнявшись.

Так мы сидели, раздавленные предвидением, которое не могли облечь в слова. Мой взгляд упал на ступню – вода не покрывала ее. Облупленный красный лак. Всего неделю назад мы передавали по кругу пузырек с этим лаком, хихикали, воображая, будто он добавляет нам возраста. И вот наша реальность: корыто в помывочной при базилике, где родился пророк Иса; а на наших ногтях еще худо-бедно держится красная шелуха того дня. Значит, всего неделя разделяет девчачье глупое тщеславие – и ад.

Медленно я погрузилась в воду с головой. Безмолвие – точно такое же, как после взрыва, который разнес нашу кухню и умертвил Аишу, – охватило меня, внушив фантазию – вот бы я была рыбой.

Я жила бы в замедленном мире, куда не долетают ни звуки воплей и