Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Боже, прости меня за то, что я забрызгала грязью новое платье Ламии. Прости меня за то…

Мои мольбы переплетались с мольбами Худы:

– Пожалуйста, Аллах, прости моего отца.

Наверху грохнуло. Взрывная волна оставила нашу яму без крышки. На нас обрушился слепящий свет заодно с пылью, камнями, кусками железа. Мне заложило уши: я надрывалась от крика, но не слышала саму себя. Мы с Худой скорчились над Аишей, закрыв руками головы. Когда я рискнула покоситься на лицо Худы, передо мной оказалось как бы воплощение растянутого во времени горлового вопля, беззвучного, символизирующего Страх как он есть. Волосы моей подруги, спутанные, всклокоченные, были покрыты белой пылью и смочены кровью, лицо – в грязной коросте. Кровь сочилась из ранки на виске. Мое сердце стучало с такой силой, что я, даже контуженная, слышала удары: бу-бум, бу-бум. Взрыв запечатал мои уши для всех звуков, кроме этих ритмичных биений, да еще пульсации горла, сдавленного ужасом. Тишина, которая навалилась на меня, была сродни недвижному оку урагана или воде, отрезающей тонущего от звуков за пределами смертоносной стихии.

Я бросила взгляд на Аишу. Решила, что она спит: личико ведь спокойное, розовый ротик чуть приоткрылся, будто в улыбке – словом, не дитя, а воплощенная безмятежность. Но я просто не понимала. Слезы капали Аише на щечки, прокладывая светлые дорожки сквозь пыль и копоть. А ее животик представлял собой разверстую дыру, в которой застрял кругляш шрапнели. Я взяла двумя пальцами этот окровавленный кругляш, и, как только он лег в мою ладонь, целый мир словно бы сжался, чтобы уместиться в единственном ударе моего сердца. Как такая малость, этот почти невесомый металлический шарик, мог продырявить тельце Аиши? Как он мог вот так вот запросто взять да и отнять жизнь?

Я поднялась на ноги, держа мертвую сестренку и убийцу-кругляш. Мои глаза пришлись вровень с полом кухни – но самой кухни как не бывало. Вместо крыши я видела небо. Передо мной лежали руины; некоторые еще дотлевали. На одной из этих куч сидел, отчаянно разгребая камни окровавленными руками, Абу Самех, наш сосед, – я не сразу его узнала. Вот он исчез в дыму, вот появился с малышом на руках – и вспорол мое оцепенение диким воем, исполненным осознания необратимости.

На руинах, что недавно были убогим жилищем беженца, а теперь заживо погребли всех его родных, Абу Самех стоял как на пороге ада – и кричал на одной ноте, и лицо его уродовала боль, а голос искажало отчаяние. Сжимая в объятиях мертвого ребенка, он запрокинул голову к небесам и исторг вой, от которого у меня волосы зашевелились, потому как я угадала в нем бессловесную покорность судьбе.

Этому человеку пришлось заново начинать жизнь после сорок восьмого года, когда в ходе «израильской кампании» погибли его отец и четыре брата. Он женился уже в лагере, растил детей, помогал двум своим сестрам, которые остались вдовами. Как и остальные беженцы, Абу Самех мечтал о возвращении. Но несправедливость, явленная ему однажды, обрушилась снова: Абу Самех вторично потерял всех близких. Ясно было, что третьего шанса не будет, что его жизнь прожита, хотя телесно он не умер.

Среди руин бродили дети, в том числе те, кого я знала. Одни плакали, в глазах других застыла пустота. Я оглянулась на Худу. Подтянув коленки к подбородку, она раскачивалась взад-вперед. Она уже не кричала – она бормотала аль-Фатиху, первую суру Священного Корана.

– Во имя Аллаха, Милостивого,

Милосердного!

Хвала – Аллаху, Господу миров,

Милостивому, Милосердному,

Царю в день суда!

Тебе мы поклоняемся и просим

помочь!

Веди нас по дороге прямой,

по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал,

не тех, которые находятся под гневом,

и не заблудших[7].

Дочитав, Худа начинала заново:

– Во имя Аллаха, Милостивого,

Милосердного…

Мои ноги были как налитые цементом; я не могла шевельнуться, и только глаза оставались жить, вбирать окружающий ужас. Но вот я увидела маму. Она сидела на земле, устремив взор в непонятную даль. Казалось, мама не замечает, как встают, потягиваясь, с мест в броневиках израильские солдаты. Перед тем, как снова скрыться в яме, я пошарила у ее краев и вместо кафельных плиток закрыла наше убежище своим искореженным велосипедом. Сделала Худе знак: молчи. Надвигалась новая опасность. Оставаясь невидимой, я следила за происходящим наверху. Правда, обзор мне открывался только на ноги в солдатских ботинках. О, это были огромные ботинки – они растоптали бы меня, попадись я им на пути. Израильтяне бомбили нас, жгли, убивали, калечили, грабили; теперь они пришли, чтобы присвоить и эту землю.

Мы невольно втянули головы в плечи, когда над ямой послышались возгласы на чужом языке. Затем раздался выстрел – всего один. Рискнув подняться в полный рост, я увидела: Абу Самех распростерт на обломках. В одной руке у него была винтовка, другой он обнимал мертвого сына. Его застрелили солдаты. Он остался лежать с распахнутыми глазами – навек ошеломленный, недоумевающий. Из-под тела, словно шепот недожитой жизни, вытекала бурая лужица.

Я догадалась: Абу Самех собрал последние силы и пытался выстрелить во врага, хотя и был ослеплен горем. Винтовка дала осечку, солдаты казнили его. Это был акт милосердия. Мы с Худой оставались в яме. Когда солдаты ушли, мы поместили младенческий трупик в нишу[8], вырытую нами в стене ямы, над которой совсем недавно была наша кухня.

А потом сон сморил нас; мы уснули, сплетя руки и ноги, как двойняшки в материнской утробе. Разбужены мы были чьим-то прикосновением. Слишком слабые даже для полноценного испуга, мы открыли глаза и увидели монашку. На ломаном арабском она крикнула:

– Носилки сюда! Здесь две девочки! Они дышат. Скорее!

Онемевшие от страха, слабые от голода, мы с Худой по-прежнему сжимали друг друга в объятиях. И монашка поняла это молчаливое требование: не разлучать нас.

Худа застыла в позе эмбриона: не расслабилась, даже когда ее положили на носилки и понесли к палатке – импровизированному госпиталю. Я была в прострации; смотрела на все, и на себя в том числе, как бы со стороны и безуспешно старалась выплюнуть всю пыль, что набилась мне в рот. Напрасно: мерзость продолжала хрустеть на зубах. Мимо провезли на тачке израненный труп отца Худы. Сама Худа его не видела – она не открывала глаз.

«Где баба? Всевышний, молю