Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– И ничего смешного! – крикнула Худа. – Все равно колесо у тебя не выходит, а сальто и подавно не получится.

Худа знала, как оборвать мой смех.

– У тебя тоже!

– Я, в отличие от тебя, не пыталась превзойти Ламию.

Худа не лукавила. Для нее эти упражнения были игрой; для меня же все на свете становилось поводом для соперничества.

– Хочешь, попозже еще потренируемся, Худа?

– Давай. А сейчас полезли на Старушку.

Старушкой звалась олива, чей возраст насчитывал примерно полторы тысячи лет. Ее змеевидные ветви походили на космы легендарного Самсона, который материализовался посреди пастбища. Искореженный ствол выпустил множество узловатых сучков. На них покачивались плоды, а сами они давали тенистый приют пастухам. Отец однажды сказал мне, что Старушка – ничья.

– Это дерево появилось здесь задолго до нас и будет живо, когда мы уйдем в мир иной. Разве кто-нибудь может владеть им, хабибти?

Я таяла, когда баба называл меня хабибти – любимая.

– Никто не вправе сказать: это дерево – мое, – продолжал баба. – Старушка может принадлежать тебе в той же степени, в какой ты принадлежишь ей. Мы приходим на эту землю, чтобы любить ее и возделывать, а она в ответ питает нас. Умирая, мы возвращаемся в ее лоно. Получается, она владеет нами. Палестина владеет нами, а мы принадлежим Палестине.

Я спросила у Худы: что, по ее мнению, баба имел в виду?

– Твоего отца еще попробуй пойми. Хаджи Салем сказал, это у него от книжек. Я вчера сама слышала, как хаджи Салем говорил твоему брату: своди, мол, отца в кофейню «Бейт Джавад», а то он знай сидит, носом в книжку уткнувшись. А в кофейне он бы кальян выкурил с хаджи Салемом и с амму Джеком О’Мэлли.

Амму Джек был грузный мужчина; казалось, его смех, прежде чем вырваться из горла, блуждает в просторном сердце, впотьмах задевая расстроенные басовые струны. Свою седую шевелюру амму Джек нечасто подвергал воздействию гребенки и ножниц, а его не менее густая борода приобрела желтизну из-за многолетней близости с сигаретами «Лаки Страйк» и периодическим общением с кальяном. Уполномоченный ООН курировать школы и больницы, амму Джек офису предпочитал кофейню «Бейт Джавад» и общество хаджи Салема.

Мы с Худой сначала оседлали Старушку, затем принялись раскачиваться на ее ветвях и на спор пробегать по ее изогнутой «шее». Наконец, мы устроились у нее на «животе» – то есть там, где ствол разделялся натрое.

– У нас, случайно, лака не осталось? – спросила Худа, разглядывая свои ногти, покрытые облупившимся красным лаком.

Пузырек этой жидкости кто-то подарил маме неделю назад, но мама сказала, что потворство тщеславию – не по ней, и отдала пузырек мне. Я же поделилась минимум с десятком подружек: мы красили друг другу ногти, воображая себя египетскими актрисами, которых видели в журналах.

– На донышке есть, – сказала я.

Худа оживилась.

– Давай снова накрасим ногти на руках и ногах – только мы с тобой, без других девчонок.

– Давай. Но сперва поглядим, у кого слюна на губе дольше провисит.

– Неужели с тебя на сегодня состязаний не хватит? – заныла Худа, но быстро сдалась. Потому что это «состязание» было неотъемлемой частью наших девчачьих сходок.

– Слюна сильнее растянется и дольше не оборвется, если втянуть сопли – вот так. – Для наглядности я издала хрюкающий звук. – Обычная слюна сразу кап – и все. Поэтому ты вечно и проигрываешь.

– Какая гадость! – скривилась Худа.

– Амаааааль!.. Хууууууда!

Это баба звал нас обратно в лагерь, где мы жили подачками всего мира.

– Твой отец нас зовет. – Худа, по обыкновению, констатировала очевидный факт. Меня эта ее привычка ужасно раздражала. – Почему он не на работе, Амаль?

– Не знаю. Скорей!

Мы побежали; я хотела и из этого сделать состязание, но резко затормозила еще прежде, чем мы достигли первого ряда цементных жилищ-коробок. В лагере что-то происходило. Слишком много народу было на улицах. Повинуясь инстинкту, мы с Худой взялись за руки и продолжали путь медленно, почти крадучись. Группки всполошенных дженинцев галдели на улицах и в переулках. Женщины в саубах с аутентичной вышивкой спешили по домам, удерживая на головах корзины с провизией. Воздух вибрировал от неопределенности. Кто-то уже ударился в крик. Кто-то выражал ликование загаридом.

Египет только что подвергся атаке Израиля.

– Арабские государства проводят мобилизацию для защиты от агрессии сионистов, – сообщил громкоговоритель.

Баба раскрыл нам объятия.

– Хабибти, тут кое-что случилось. Вам обеим срочно нужно домой.

Он был спокоен и серьезен.

– Сейчас же идите в дом, девочки.

Мы повиновались.

Возле нашего дома несколько мужчин ждали папу – он пошел звонить Юсефу, который тогда работал в Вифлееме. Мама выбежала нам навстречу, удивила меня крепким объятием и жарким шепотом на ухо:

– Хвала Всевышнему, что уберег мое дитя.

Далее последовал поцелуй. Если б это было в моих силах, я не выпустила бы маму из объятий. Я даже почувствовала благодарность Израилю за атаку, ведь иначе не видать мне таких проявлений материнской любви.

– Аллаху акбар! – крикнули рядом. – Скоро мы вернемся домой, в Палестину!

Мама медлила разомкнуть объятие, и я преисполнилась упований. В моем детском разуме существовал образ родины; он складывался, как мозаика: вот дом, вот дерево, вот розовый куст. Я думала о волнах и песчаных пляжах Средиземного моря (отец называл его «Невестой Палестины») – эти красоты мне только снились. Предвкушение имело сладкий вкус; оно рождало картины прежней жизни – той, которой мне познать не пришлось. Той, которой меня, законную наследницу, лишили. Но теперь я буду восстановлена в правах, мне вернут и просторную террасу родового гнезда, и тугие виноградные гроздья, тяжелящие лозу, и мамин розарий, и дядиных арабских скакунов, и библиотеку баба, и ферму, что позволяла кормиться половине селян.

Я стала утешать перепуганную Худу – пообещала, что у нас с ней будет собственная комната и деньги на кукол. Наивная, я уверенно указала на горстку неорганизованных, неподготовленных к боям мужчин.

– Только взгляни на них, – повторяла я, с восторгом представляя, как пойдут в атаку эти воины – наши недавние соседи. – Ты только взгляни…

Отец уже давно выкопал яму в кухне, как раз под раковиной, и замаскировал ее кафельной плиткой. Там он хранил оружие. Я видела, он что-то говорит мужчинам, и понимала: пришла пора взять это оружие в руки.

Несколько лет отец выражал недовольство Хусейном ибн Талалом, королем Иордании, за то, что тот разоружил палестинцев, оставив их беззащитными, – в то время как сионисты, не без помощи Запада, накапливали оружие. Вот почему, если в руки отца попадала винтовка, она тут же отправлялась в