Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Глава 10. Сорок дней спустя

1967

В разбитое окошко нашего полуразрушенного дженинского жилища не было видно солнца, и только пурпурные и оранжевые полосы, что окрасили небо, свидетельствовали: рассвет близок. Как это ни странно, в лагере уцелели петухи – и теперь они, не догадываясь о том, что над нами нависла зловещая тень, прилежно кричали свое «кукареку». Я же по привычке проснулась до зари. Рассвет принадлежал нам с баба; на рассвете, до пробуждения всего остального мира, баба читал мне стихи. Война кончилась сорок дней назад, сестра Марианна привезла нас с Худой обратно в Дженин. Мама была уже там – повредившаяся разумом. А баба и Юсеф не возвращались.

Послышались звуки азана; они проникали в убогие жилища, призывая правоверных свершить утренний салят. Через многие годы, проведенные в чуждом мире, я, услышав и сразу безошибочно узнав этот стон арабской души, пойму, что правильно сделала, вернувшись в Дженин.

Выходить на открытое пространство было все еще опасно; тем не менее пятилетний Самир мчался по лагерю, выкрикивая что-то нечленораздельное, и его звонкий голосок вспарывал гнетущее безмолвие нашей новой реальности – комендантского часа. В первые секунды я подумала, что малыш, бедняжка, выплескивает пережитые страхи. И не удивилась: большинство дженинских детей кричали во сне.

– Они голые! – выкрикивал Самир, изо всех силенок стараясь подобрать нужные слова для важных сведений. – Им одежда нужна. Они мне сами так сказали.

Нет, это не походило на истерику. Взрослые начали просыпаться. Глаза, полные недоуменного страдания, глядели из окон. Старухи отодвигали доски, служившие дверьми.

– Что происходит? – донеслось из дальнего конца переулка.

– Опять война? – послышался другой голос.

И вот уже весть летит от одного живого мертвеца к другому – и дальше, дальше, преодолевая замешательство, отчаяние, ожидание новых бед, словно ветер надежды ворвался в лагерь. И люди повторяют:

– Аллаху акбар!

Из окон глядели все новые лица, новые голоса подхватывали «Аллаху акбар!». Лагерь гудел. Из обугленной оконной рамы донеслось ликующее:

– Армии арабских государств идут нам на выручку!

Однако люди колебались – ведь каждому были видны израильские солдаты на вышках[9]. Наглые захватчики. Убийцы и грабители. Я ненавидела их не меньше, чем белые тряпки над нашими жилищами – целое море белых тряпок, знак унизительной капитуляции. Надежда не доросла до масштабов эйфории, потому что маленький Самир все-таки сумел донести до взрослых важную информацию.

– Нет, это не война. Войн больше не будет. Малыш говорит, что наши сыновья живы, – раздался мужской голос – и тотчас умолкли те, кто успел затянуть военную песню.

Голос принадлежал хаджи Салему. Он выжил! Где, интересно, он нашел убежище?

Хаджи Салем видел все; так, по крайней мере, он говорил нам, ребятам. Но целиком его историю мы узнали только через годы, ведь выдавал он ее небольшими порциями.

– Я видел все. – С этой фразы начиналась очередная порция. – Честно трудился на этих – желтоволосых, синеглазых; а они взяли да напустили сюда евреев из чужих стран, и где теперь моя мебель?

И так постоянно: не рассказ, а фрагмент жизни-мозаики, и дозировка куда как строгая.

– Я видел все. Я перенес все войны. Нас пинками с земли согнали, мебель забрали, которую я собственноручно смастерил.

После подобной фразы хаджи Салем обычно удалялся, а мы оставались – изнывать от жажды объяснений, строить догадки. Впрочем, в Дженине под историей хаджи Салема подписаться мог бы каждый. Его судьба была судьбой всех беженцев, нитью в общем сплетении, повестью об изгнании, о животном унижении, о том, как людей, будто мусор, оттесняют на свалку – в лагеря беженцев, которыми брезгуют даже крысы. Как их оставляют без гражданских прав, без дома, без своей страны; как мир отворачивается от несчастных, чтобы наблюдать торжество узурпаторов, провозгласивших новое государство, нареченное ими Израилем. Хаджи Салем был мудр и прозорлив, имел добрый нрав, превращал древесину в резную мебель и хрупкие, изящные вещицы. Клялся, что сработанную им из оливковой ветви Деву Марию купил один высокопоставленный британский офицер, чтобы преподнести в дар королеве желтоволосого, синеглазого племени; во мне после этого рассказа родилась уверенность, будто хаджи Салем лично знает всамделишную королеву.

В моем отрочестве не было персонажа более вдохновенного, чем хаджи Салем; если бы не он, не знать бы нам, ребятам, истории своего народа. Предания и пословицы, что поведал хаджи Салем, я храню как истинные сокровища. Через много лет в исторических хрониках мне попадались имена, впервые услышанные от хаджи Салема; я читала о жертвах войны, чьи судьбы мне были уже известны. Мы, малолетние дженинцы, случалось, окружали хаджи Салема, требовали историй о старых временах. Ватага из десятка, а то и двух десятков сопливых босоногих трущобных сорванцов клялась никогда больше не приставать к хаджи Салему – пусть только расскажет историю; и он сдавался, отлично зная, что будет снова взят в кольцо через день, а то и через час.

Мы скучивались вокруг него, садились прямо на землю и всеми силами выражали внимание, жаждая получить очередной щедрый дар. Он вел повествование очень динамично, излагал события прошлого, завораживая множеством деталей, и Палестина – вся, со всеми селениями, захваченными Израилем, – оживала в моем разуме, словно я сама застала блаженные давние годы. Скрипучий голос (скрипом обязанный мелассе, что содержится в кальянном табаке) то взмывал, вдохновенный, то становился таинственно-глухим, а мы словно оказывались среди праотцев, и события далекого прошлого разворачивались прямо перед нами. Нам, детям, хаджи Салем казался древним старцем. «Не меньше девяноста», – ответила Ламия на предложение угадать, сколько же ему лет. Только став взрослой, я поняла, что перед Шестидневной войной хаджи Салем только-только разменял седьмой десяток. У него была обширная лысина и тонюсенький белый пух на огромных ушах. Волосы густо росли и на обтянутом коричневой кожей торсе, настолько костлявом, что казалось, под дишдашей не человеческое тело, а вешалка. Как большинство палестинских мужчин, хаджи Салем носил черно-белую куфию, края которой ласкали его щеки. По неухоженным усам часто можно было сделать выводы о подробностях меню хаджи Салема. Даже когда ему было под девяносто, эти усы – пышные, угольно-черные, неподвластные возрасту – молодецки топорщились на сморщенном дряхлом лице. Но главное – хаджи Салем не имел ни единого зуба. Он потерял зубы, как сам выражался, «в битве со скорбутом». Естественно, мы все питали ненависть к «скорбуту» – думали, это такое израильское чудовище. Как свойственно детям, мы порой обзывались, и среди множества прозвищ «скорбут» считался едва ли не самым обидным. В моем