Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

пахло ферментированной скорбью. Когда она молилась, ее губы казались не более чем сухой трещинкой на лице; тело усохло. А молитвы не смолкали. По мере того, как мама теряла в весе, в ее глазах разрасталась пустота, и ясно было: разум постепенно утрачивает связь с реальностью.

Позднее маму превозносили за храбрость – мол, в этой женщине воплотилась сила духа истинной палестинки, жены феллаха. Мама ведь отказалась от эвакуации. Один раз ее уже выгнали из дома. Тогда пропал Исмаэль, и мама решила, что больше такое не повторится – она не допустит. Все признавали, что в ее отказе – неподдельная отвага. «Языком-то болтать многие горазды, а как прижало – так и пустились наутек. Умм Юсеф – она из другого теста. Не дам, говорит, евреям тот дом отобрать, где дочь моя растет», – так отзывались о маме после Шестидневной войны.

Значит, мама осталась в Дженине ради меня. А я бросила ее, чтобы сбежать с сестрой Марианной. За это я себя до сих пор не простила.

День, когда вернулся Юсеф, я вспоминаю с мучительной жалостью к маме. У нее еще случались моменты просветления; ее всегдашняя строгость под действием душевного расстройства уступила место нехарактерной мягкости. В тот день она излучала материнскую любовь; казалось, мигом исцелились все раны – изгнания, утраты сына, войны. Передо мной была женщина, пошедшая на риск ради того, чтобы уберечь меня от повторения своей горькой доли. Ее жесты дышали уверенностью; ее слезы были искренни. Но разум уже покидал ее, и просветление продлилось недолго. О, если бы я только могла, я бы голыми руками хватала бесценные секунды, прятала бы их в самом надежном месте.

– Аллаху акбар! – воскликнула мама, услыхав от меня, что Юсеф жив.

Нечасто она плакала, но тут слезы заструились по ее щекам; вместе с Умм Абдалла она продвигалась в толпе к лагерной границе, жаждая приблизить, насколько возможно, встречу. Нам все еще запрещалось выходить за пределы загона, который считался нашим убежищем. Однако люди, окрыленные доброй вестью, высыпали из лачуг, то ли полагая, что, когда их так много, им ничего не грозит, то ли позабыв о риске. А солдаты… солдаты, наверное, просто не знали, как действовать.

– Аллаху акбар! – летело над толпой.

Десятикратные, стократные повторения. В итоге все отдельные хвалы Всевышнему, слившись, выросли в одно мощное заклинание. Мужчин в толпе почти не было, разве только глубокие старики да мальчики. Целое море голов, покрытых платками, видела я с плоской крыши. Матери, сестры, дочери, жены вместе плакали и заклинали, готовясь принять то, что судьба приготовила им за эти сорок дней.

К тому моменту, когда Юсеф добрался до границы Дженина, весь лагерь – то есть тысячи душ – восклицал, пританцовывая: «Аллаху акбар». Юсеф тащил большой узел – наверное, это была одежда, которую отдали юношам жители ближних селений, узнав, что они остались наги.

Примчались в бронемашинах израильтяне, стали стрелять в воздух. Юноши из нашего квартала – их было пятеро – легли на землю, а толпа рассосалась. Впрочем, многие просто нырнули в переулки, а не разбежались по домам. Ламия и другие девчонки к тому времени слезли с крыши, а мы с Худой, услышав выстрелы, прыгнули в окно полуразрушенного дома.

Теперь я могла различить вдали Юсефа. На нем были слишком узкие и короткие коричневые штаны и мятая зеленая рубаха – вещи, первыми попавшиеся под руку неведомому доброжелателю, прикрывшие наготу моего брата. А баба я не видела. Я заплакала, едва ли сознавая, что плачу. Так мы с Худой встречали выживших: лежа на полу разбомбленного дома-коробки, прижавшись друг к дружке, словно эмбрионы-близнецы, мы глядели на сотни измученных ожиданием, растерянных женщин, что толпились в переулке под слепым окном.

Эйфория, охватившая было дженинок при доброй вести, остыла даже под палящим июльским солнцем, ведь оно высветило свежие шрамы – неоспоримые следы регулярных истязаний.

Юсеф отсутствовал всего-то сорок дней – а казался десятью годами старше себя прежнего. Он страшно исхудал; видеть его таким было нестерпимо больно.

Баба пропал, сгинул. Мама ждала его до самой своей смерти; ждала так же страстно, как ждала возвращения в Айн-Хауд, как изводила себя обвинениями в пропаже Исмаэля.

Мне пришлось поверить, что баба погиб. Мысль о том, что он страдает вдали от нас, оказалась слишком тяжела. Легче было воображать папу на небесах, одетым в дишдашу и куфию, с поднятой головой и расправленными плечами – во рту трубка, в одной руке чашка с кофе, в другой – книга, вечная любовь. Всю жизнь я огромным усилием удерживаю баба в воспоминаниях именно таким – сильным, исполненным достоинства мужчиной, нежным отцом. И всю жизнь другая картина – Абу Самех, мертвый, с винтовкой в руках, на куче обломков, что были его домом, – неумолимо перекрывает благородный образ, и лицо нашего несчастного соседа претерпевает метаморфозу, становится лицом баба.

Между тем юноши приближались. Я стала высматривать в толпе амму Дарвиша и своих кузенов. Не увидев их, я решила, что они погибли. Это было не так; через несколько месяцев они вернулись в Дженин и рассказали, что прятались в горах, в пещере.

Юсеф и его товарищи вступили в пределы Дженина, были тотчас окружены родными, засыпаны вопросами. Все шестеро – Фарук, Амин, Таха, Омар, Махмуд и Юсеф – уселись как могли близко друг к другу, разделили между собой хлеб. Подавленные, измотанные, избитые, сломленные – таковы они были. Кто-то догадался – предложил разойтись, дать юношам время опомниться. Умм Абдалла словно приклеилась к другому своему сыну, Фаруку; держала ладони на его плечах, с жалкой улыбкой целовала в макушку. Абдалла, ее старшенький, погиб, но соболезнований она не принимала.

– Поздравляйте меня, а не жалейте, ведь мой сын стал святым мучеником и попал на небеса, Аллахом клянусь, – повторяла Умм Абдалла.

Умм Джамаль, другая наша соседка, в чьих глазах читалась история многих бессонных, омытых слезами ночей, без конца спрашивала:

– Юсеф, сынок, ты знаешь что-нибудь о Джамале? А ты, Махмуд? Может, ты, Таха? Или ты, Омар? Ответьте же – видели вы моего Джамаля? Он жив и здоров, да?

Как ни старался Юсеф отводить глаза, взгляд Умм Джамаль искал в них намек на судьбу сына.

– Мы с Джамалем разделились, а больше мне ничего не известно, – лгал Юсеф.

Позже я узнала, что Джамаль «послужил примером». Его поставили на колени перед строем военнопленных в пятьдесят человек; в том строю был и Юсеф. Глаза Джамалю завязали, запястья оплели веревкой; израильский солдат всадил пулю в голову юноши,