Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Стволы безлиственных олив серебрились в прохладном зимнем воздухе. Оливы были словно великаны – хранители времени; тянули свои длинные узловатые руки из земных недр, терпеливо ждали, когда можно будет снова вынашивать плоды. Там и сям виднелись дома селян – иные столетней давности, густо увитые виноградными лозами; по предгорьям передвигались вслед за стадами пастухи.

Много лет спустя Амаль будет удивляться, что не обращала особого внимания на эту животворную красоту и не догадывалась, что этот дивный пейзаж, дышащий древностью, можно стереть с лица земли – или что кому-то вообще придет в голову желать этого.

Тогда, в шестидесятые, большая часть Западного берега реки Иордан утопала в зелени; царственные древесные вершины кланялись ветру, давали тень, выпускали цветы навстречу солнцу. Но все изменилось. Дом, ферма, селение – по одному они подвергались сносу, конфискации, уничтожению; шаг за шагом шло присвоение Израилем палестинской земли. Хаджи Салем называл этот процесс «подюймовым империализмом». Ныне дорога, по которой Амаль и Худа носили любовные послания, стелется среди пустошей, замусоренных обломками разрушенных домов, оскверненных горелыми покрышками и пустыми гильзами, с серебристой щетиной оливковой поросли.

– Что же такое было в письме, если Фатима расплакалась? – произнесла Худа.

Обратно домой девочки почти бежали – по крайней мере, до КПП. Там худосочный солдат осведомился:

– Куда идете?

– В Дженин, – смиренно ответила Худа.

– В Дженин, – повторила Амаль, сама себя презирая за раболепие.

Девочки предъявили документы и пропуска, которые были обязаны постоянно иметь при себе с июня шестьдесят седьмого года. Всех палестинцев рассортировали по вероисповеданию и региону происхождения; цвет бумаги, на которой печатались удостоверения личности, определялся этими параметрами. Для поездки в восточном направлении требовалась одна бумага, в западном – другая и так далее; особое разрешение – для медицинского обслуживания, еще одно – для передвижений, связанных с коммерческой деятельностью. Для студентов – отдельный документ. В итоге каждый человек таскал с собой целую пачку розовых, желтых, зеленых бумажек, сальных от постоянного пребывания в потных руках, потертых на сгибах от бесконечного разворачивания и сворачивания.

Поодаль другой солдат допрашивал четырнадцатилетнего Усаму Джамаля, который жил в Дженине-городе, а не в лагере при нем. Отец его держал пекарню; всякий, кто проходил мимо, непременно останавливался – столь зазывно благоухали хлеб, лепешки манакиш и пирожки фатайер.

Израильтянин свалил Усаму наземь и методично пинал, пока бедняга не был поднят на ноги другим военным, произнесшим в адрес первого несколько резких слов на иврите. Пока израильтяне препирались, Усама со сломанным ребром и растоптанной самооценкой похромал прочь, надеясь, что его позора не видели дженинские девчонки.

Они же, когда пропускной пункт остался позади, не замедлили предложить Усаме помощь. Юноша отказывался, пока боль не пересилила гордость. Он позволил девочкам нести свою поклажу и сам оперся на их плечи – но сначала Амаль и Худа поклялись молчать о том, что Усаме Джамалю без них до дома не добраться.

– Ты сестра Юсефа Абульхеджа, верно? – спросил Усама.

– Да, – ответила Амаль, потрясенная тем, что юноша заговорил с ней.

– У тебя кровь из носу течет, – сказала Худа, извлекая из кармана платок.

Без носового платка она из дома не выходила, объясняла свою привычку следующим образом:

«Не угадаешь, Амаль, когда в платке нужда возникнет».

Амаль никогда еще не случалось находиться так близко к мужчине – Юсеф, папа и амму Дарвиш не в счет. Пунцовая от смущения и тайного восторга, она ни слова не могла вымолвить – робость сдавила ей горло. Ощущая тяжесть юношеской руки на своем плече, Амаль вытягивала шею, упорно смотрела в землю – а тем временем внизу живота нарастал трепет. Все трое шли молча, соизмеряя шаги с затрудненными вдохами и выдохами Усамы; Амаль не сводила глаз со складки на его брюках, которая то разглаживалась, то углублялась – в зависимости от движений, проделываемых бедром; сама земля уплывала куда-то из-под ног.

– Ты в нашей пекарне хлеб покупаешь? – спросил Усама; от боли в груди одни звуки обрывались слишком резко, другие растягивались слишком сильно.

Амаль подняла голову и обнаружила, что обращается Усама вовсе не к ней. Между тем Худа определенно не сознавала, что является объектом интереса Усамы, – так же, как он сам не сознавал, что волнует Амаль.

– Молчи, тебе ведь больно разговаривать, – отреагировала Худа.

В ее тоне была нехарактерная требовательность, продиктованная не столько уверенностью в своей правоте, сколько заботой. Амаль, минуту назад робевшая, преисполнилась зависти.

Дома она застала Юсефа. Брат держал мамину руку и говорил что-то – казалось, речь адресована пустому пространству перед мамиными отрешенными глазами.

– Хлеб у нас есть? А то я сбегаю, куплю, – выпалила Амаль, безразличная к осязаемому напряжению, жаждущая только предлога вновь увидеть Усаму.

– Амаль, нам надо поговорить, – молвил Юсеф. – Только не сейчас. Побудь с мамой, ладно? Я скоро вернусь.

И он исчез. Снедаемая любопытством – что такое особенное сообщит брат, почему плакала Фатима? – Амаль бросала на маму взгляды отнюдь не сочувственные, несла свое дежурство, внутренне кипя недовольством.

Тут-то Далия и обратилась к дочери. Выглянула из-под полога неведения, коснулась волос Амаль губами (в кои-то веки с материнской нежностью!) и произнесла:

– Юсеф нас покидает.

И сразу, без переходной стадии, снова погрузилась в себя. «Мама, вернись!» – молило сердце Амаль, но Далия была уже в глубинах своей души.

Амаль знала: мамины слова – не бред. Скоро они с ней останутся без Юсефа. Наверное, за братом ведут охоту израильтяне – недаром же столько юношей было уведено из лагеря в наручниках, с завязанными глазами, – и больше их никто не видел, ведь они оказались в таком месте, откуда можно вернуться разве что сломленным как духовно, так и физически. Амаль чуяла: близится страшное. Его пока не разглядеть, не пощупать; оно вроде зловонного дыхания зверя, который караулит в засаде. Дрожь охватила девочку.

Ее ноги действовали сами по себе – она бросилась вон из дома, не зная толком, куда бежит, почему вообще обратилась в бегство.

«Худа. Где она?»

– Ху-у-у-уда! – закричала Амаль, оказавшись под нужным окном.

Худа возникла в этом окне, но ровно на то время, которое было необходимо, чтобы отчеканить:

– Не сейчас. Я приду позже. Сейчас мне не до разговоров. Пока.

Господи, да что происходит? Амаль мчалась, уже не контролируя собственные ноги, которые будто взорвались энергией; при каждом рывке отзывались болью бутоны ее сосков. Слезы стояли в глазах, ледяной воздух обжигал легкие. Наконец, Амаль рухнула на колени, обессиленная.