Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Мне казалось, что баба всегда будет рядом. Не представляю, как сдержать обещание. Если я останусь в лагере, израильтяне рано или поздно убьют меня. За ними сила и власть, они хотят присвоить всю нашу землю. И до сих пор ничто им не препятствовало.

Они все у нас отняли, Амаль. Но им этого мало. Я не могу и дальше прозябать в беспомощном бездействии. Пожалуйста, сестренка, прости меня. Я ухожу, чтобы сражаться. Иного пути нет. Израильтяне вроде бы позволили нам жить, хотя на самом деле это лишь отсроченный смертный приговор или хуже – смерть заживо. Но от меня им нечего ждать покорности.

Если я погибну – значит, так суждено. Гордись мной, молись о моей душе, не горюй – ведь я войду в царство Всевышнего, как все мученики, умершие в борьбе за справедливость, свободу и родную землю. Смерть даст мне место среди них.

Лагерь – будто клетка, и я в этой клетке – птица. И ты тоже, Амаль. Мое сердце ноет при мысли, что я не могу обеспечить тебе такую жизнь, какой желал для нас обоих баба. Невыносимо сознавать, что мы лишены будущего, обречены влачить существование вечных беженцев, что наш удел – повиновение и хомут.

Но сопротивление ширится, и рано или поздно мы вернем то, что принадлежит нам по праву. Ты, Амаль, родилась беженкой, но я готов умереть, если это необходимо, лишь бы ты не окончила свои дни в этом жалком статусе.

Я вынужден оставить маму на твое попечение. Для тебя, такой юной, это тяжкий груз. Свою долю в автомастерской я уступил Амину в обмен на обещание приглядывать за тобой и мамой. Также я отдаю тебе мои сбережения. Они сейчас у амму Дарвиша; он распорядится деньгами с умом, употребит их на твое образование, если появится такая возможность. Пожалуйста, держи связь с Фатимой. Она очень к тебе привязалась.

Вечно любящий тебя

Юсеф».

Мой брат начал копить деньги с шестнадцати лет, когда встретил Фатиму; он откладывал на пышную свадьбу и собственный дом. Он просил меня понять его, и я старалась, но чувствовала только одно: что меня предали и бросили. Теперь, когда Юсеф покинул лагерь – то есть с двадцатого января шестьдесят восьмого года, – я действительно осталась совсем одна.

Глава 20. Герои

1967–1968

Сразу за зелеными садами иорданского селения Аль-Карама ландшафт резко меняется: уже на окраине дыбятся скалы. Там расположен лагерь палестинских беженцев – очередное скопление зябких палаток, соединенных сетью слякотных троп. В этом лагере основали свой штаб повстанцы, участники движения ФАТХ[13], к которым примкнул Юсеф. Руководил ими молодой инженер, известный под именем Ясир Арафат.

В марте шестьдесят восьмого наводящие ужас силы Израиля маршем прошли сквозь утренний туман по мосту Алленби[14] и вступили в селение Аль-Карама, уверенные, что военную учебную базу Организации освобождения Палестины (ООП) они сотрут с земли буквально за какие-нибудь пару часов.

Израиль просчитался. Фидаины сражались с отвагой безумцев. Отдельные бойцы, надев пояса, начиненные порохом и металлическими обломками, подрывали себя ради уничтожения израильских танков. Мой брат Юсеф участвовал в этом сражении, с вдохновенной яростью бился врукопашную на улицах Аль-Карамы. Вражеская пуля выдрала кусок плоти из его левого бедра, когда он пытался спасти раненого товарища. Этот эпизод, в чьей подлинности не приходилось сомневаться – с тех пор Юсеф прихрамывал, – сделался легендой в Дженине еще прежде, чем я оправилась от своего ранения.

К полудню селение Аль-Карама лежало в руинах, зато легковооруженные повстанцы не уступили свою землю. Израильтянам пришлось уйти, причем в спешке они оставили танки и прочую технику. Так был разрушен миф о непобедимости израильской армии – и сделали это мой брат и его боевые товарищи.

Всего за несколько часов весть о Битве при Аль-Караме облетела арабский мир; скорость можно сравнить разве что со скоростью лесного пожара. Торжество победы эхом отозвалось в Европе и Советском Союзе; молодые люди из других стран увенчали свои головы клетчатыми куфиями – символом восстания и силы тех, кого привыкли считать слабыми.

Радио в кофейне «Бейт Джавад» было включено на полную катушку, звуки долетали до конца переулка.

– Давай я тебе помогу, Амаль, – сказала Худа, устраивая мою руку на своем плече. – Мы с тобой тоже должны это видеть.

За больничной дверью меня едва не сразил дневной свет. Люди выходили из жилищ, скандировали, подхватывали песни, транслируемые по радио. Амин, друг Юсефа, взобрался в кофейне на стол, высоко поднял радиоприемник. Все замерли, и стал слышен голос Ясира Арафата.

– Мы это сделали. Мы всему миру дали понять, что народ Палестины отныне сбрасывает статус жалкого беженца и становится в один ряд с теми народами, которые сами держат бразды своих судеб и способны определять свое будущее.

Мурашки побежали по моим предплечьям и спине от этих слов. «Аллаху акбар!» – взревела толпа. Дженин пел и плясал в тот день прямо под открытым небом, ведь к людям вернулись гордость и чувство собственного достоинства. Хаджи Салем, заметив меня, поспешил приблизиться. Склонился, приложился губами к моей щеке.

– Подумать только, твой брат – герой битвы при Аль-Караме! По слухам, он жив и здоров.

Сияя беззубой улыбкой на морщинистом смуглом лице, хаджи Салем двинулся дальше, хлопая по плечам всех встречных, вытянув вперед руку с растопыренными пальцами. Вот он добрался до амму Джека О’Мэлли, обнял его; вокруг неумолчно скандировали:

– Аль-Карама! Аль-Карама!

– Юсеф Абульхеджа! Наш, дженинский фидаин!

– Аллаху акбар!

* * *

Танцы и пение не закончились даже после того, как солдаты разогнали торжествующую толпу. Музыка слышалась из окон, загарид в исполнении женщин наполнили воздух. Темнота пропиталась ароматами домашней выпечки, и ночь стала сладкой, потому что хозяйки передавали свои кулинарные шедевры в окна, а те, что жили ближе к нам, стучались в нашу дверь – каждой семье хотелось выказать нам с мамой уважение, ведь наш Юсеф стал героем.

О, битва при Аль-Караме!

Мы с Худой и другими девочками праздновали победу отдельно от взрослых. Правда, я была еще слишком слаба и могла только наблюдать, как танцуют мои подруги.

– Раз мы тут заперты, по крайней мере, завтра в школу не пойдем, – бросила Ламия, и остальные поддержали ее удовлетворение по этому поводу.

С надеждой, подогретой восторгом и подкрепленной наивностью, которая характерна для девочек в этом возрасте, мы заговорили о том, как вернемся в родные селения. Совсем еще