Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

«Девочкам вроде меня?»

Оказалось, иерусалимская школа ночами служит сиротским приютом, а днем является конкурентоспособным учебным заведением. И меня туда примут без звука и даже без финансовых обязательств, ведь я сирота-палестинка, а мои школьные отметки весьма впечатляют. Вопрос обсуждался, еще когда мама была жива, поскольку амму Джек считал, что аттестат этой школы даст мне недурные шансы на университетскую стипендию.

Впрочем, хаджи Салем нашел другие слова.

– Твой отец одобрил бы эту школу, – сказал он, зная, чем меня пронять. – Каждому известно, что ты унаследовала от него любовь к учебе, и сейчас ты уже далеко ушла в своих познаниях. Дженинские школы ничего тебе не дадут.

Далее хаджи Салем произнес свою фирменную фразу:

– Я видел все.

И разразился монологом, который я слушала нетерпеливо, но который волей судьбы вспомнила годы спустя и сочла величайшей мудростью, когда-либо дарованной мне другим человеческим существом.

– Мы все приходим в этот мир, уже имея сокровища, драгоценнее коих нам не обрести за всю жизнь. Одно из них – наш разум; другое – сердце. Ключи к ним – время и здоровье. Способы, которые ты выбираешь, чтобы из этих даров Аллаха извлечь пользу для себя и ближних, указывают на степень твоего благоговения перед Всевышним. Лично я всегда старался использовать разум и сердце, чтобы мой народ помнил свою историю, чтобы мы, палестинцы, не уподобились существам без памяти, в своем неведении готовым покориться всякой несправедливости.

Взгляд хаджи Салема словно охватил мое прошлое заодно с будущим. В морщинах его смуглого лица застыла фраза «Тяжело, но необходимо» заодно с гарантией, что он сказал правду.

– Нам не хочется отпускать тебя, Амаль. Ты – одна из нас, и наши сердца томятся заранее. Но ты получила в дар от Всевышнего прилежание и усердие, и, чтобы дары не пропали втуне, мы должны помочь тебе, то есть отправить тебя в Иерусалим как можно скорее.

Я боялась шевельнуться и не верила собственным ушам. Да ведь я самозванка; я ничем не заслужила доверия, которое страшило меня своими масштабами. Прилежание и усердие, только что упомянутые, были всего-навсего трусостью: я боялась остаться никому не нужной, отверженной; трепетала перед божественной карой. Вспышка и надрывный свист уже стали моей собственной войной, посвятили меня в смерть, в унизительные открытия – как одна-единственная пуля способна, совершив ряд кульбитов, от края до края прострочить полотно плоти.

Правдивость требовала: расставь все по своим местам, объясни, что взрослые ошибаются, дарами Аллаха считают страх без примесей. И вот я начала, запинаясь, подбирая слова:

– Но я ведь… то есть… Я совсем не потому… Я вовсе не… Дело в другом… Вы не поняли…

В конце концов, мои увечные мысли облеклись в максимально прямую фразу, в простейшую истину, которая характеризовала мое существование с тех пор, как папа ушел воевать.

– Мне страшно.

Эти слова я буквально изрыгнула. Губы дрожали, я едва сдерживалась, чтобы не разреветься. Я страшилась непредсказуемости будущего; я ненавидела ее.

– Маалейш.

То есть «все в порядке»; так тетя Бахия пыталась утешить меня. Но в утешениях я больше не имела нужды: я имела нужду в пище. Живот заурчал, громко напоминая, что за целый день я не съела ни крошки. Тетя Бахия успела приготовить хумус, яичницу, салат; еще остались фаршированные кабачки – куса, и на земле, на расстеленных старых газетах эти яства были выставлены в пиалах и плоских тарелках. Мы принялись за еду и подхватывали кусочки полосками тонкого лаваша. Курам швырнули горсть сухих корок, и они устроили возню тут же, рядом с нами. Столовых приборов не было; каждый макал свой лаваш в общую миску. Много лет спустя в США я, привыкшая к корпоративным обедам, забавлялась, воображая, что будет, если мне вздумается макнуть хлеб в тарелку соседа.

Потом ушли хаджи Салем и Джек О’Мэлли, а тетя Бахия легла спать рядом с маленьким Фуадом. Температура у него понизилась, и он, тараща бессонные глазенки, водил пальчиком над лицом тети Бахии – словно рисовал.

– Где его мама? – спросила я амму Дарвиша, впервые заметив, что тети нет.

– Уехала к родителям, – буркнул амму Дарвиш, давая понять: они с женой поссорились, и она, по обыкновению, скрылась у своих, оставив на него детей.

Тем вечером я узнала о том, как юная Далия сломала лодыжку – давным-давно, в селении Айн-Хауд, задолго до меня, до оккупации, до лагеря беженцев. Амму Дарвиш показал мне фотокарточку: юноша на вороном арабском жеребце дерзко глядит из-под белоснежного тюрбана; поведал, что этот бесстрашный красавец жаждал жениться на моей матери. Неужели, думала я, всадник с фотокарточки и калека в инвалидной коляске – один и тот же человек? История звучала в моих ушах, как стихи. Амму Дарвиш поэтизировал Далию, строки стремились вспять, тонули в зыбучих песках Палестины, которая больше никогда не станет прежней.

– Это и есть Гануш? – уточнила я, радуясь, что наконец увидела легендарного скакуна, гордость семьи.

– О да, это он! – отвечал амму Дарвиш, и его лицо словно раскрылось навстречу свежему ветру былого.

Он подтянулся ко мне на руках, волоча свои бесполезные ноги, усохшие и жалкие, и отпустил поводья легенд о Гануше и Фатуме. Я узнала, как Фатума выкармливала козленка, который считал ее мамой и ударялся в крик, стоило ему потерять ее из виду. Как мой юный амму Дарвиш в грозовые ночи оставался в конюшне, чтобы успокаивать лошадей. И как они, то один, то другая, носили его по Галилее и побережью Средиземного моря. И мне открылось: да ведь эти восхитительные создания, пожалуй, и были величайшей любовью всей жизни амму!

Вечер наедине с амму Дарвишем оказался в ряду тех, которые вспоминаются с растущим благоговением по мере того, как утекают годы. Мы засиделись допоздна, и темные часы амму заполнил рассказами о своем брате, об их с Хасаном детстве и юности, о моих дедушке и бабушке, а также о прадедах и прабабках. Папа утрачен навек, но в доме амму можно хоть чуточку к нему приблизиться, а в других местах – нет, рассудила я, решив, что с амму и останусь, не поеду ни в Иерусалим, ни к тете Бахии в Тулькарм. Однако амму Дарвиш помрачнел, услышав о моем намерении; вокруг глаз наметились паутинки морщин.

– Смотри сюда, Амаль, – заговорил он, указывая на свое давнее фото. – Вот это – ты нынешняя. Если останешься в Дженине, претерпишь ту же трансформацию, какую претерпел я. – На лице амму теперь ясно читались условия соглашения, заключенного им с судьбой, позволяющего держать горечь в узде. –