Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Отличная мысль!

Я поднялась и стащила ночную сорочку.

– О, еще лучше! Голышом на кафеле – самое то.

Но улечься на полу в спальне не получилось – места не было.

– На балкон?

– Пойдем.

Через распашные двери мы вышли на свежий воздух и угодили в объятия луны.

– Вот это да! Никогда так близко к луне не была! – воскликнула Муна, цепляясь за железную кованую решетку.

В луче небесного прожектора черным силуэтом возникло ее тело со всеми намечающимися изгибами и округлостями.

– Почему-то в полнолуние я всегда думаю о папе. Странно – я ведь его толком и не помню. Глупо, да? – произнесла Муна, с закрытыми глазами вдыхая ночь. – Просто папа однажды сказал моей сестре, что луна, набрав полную силу, становится ухом Всевышнего. Какой бред.

– Давай расскажем об этом толстозадой Хайдар. Глядишь, она возьмет да и вознесется в открытый космос, – неуклюже сострила я.

– А еще говорят, что Амаль Абульхеджа не умеет шутить!

– Отчего умерли твои родители?

Повисла пауза.

– Папа был профессором, на своих лекциях говорил правду про короля Абдаллу и его грязные сделки[16] с Голдой Меир. Главы арабских государств предали нас точно так же, как до них – британцы. Притом уже давно. Песьи выродки. Я бы их всех поубивала, от хашимитов до саудитов.

Муна тяжело вздохнула.

– Студенты любили папу, заранее места занимали, чтобы послушать его лекции. А Хашимитская монархия увидела в этом угрозу – так я думаю. Однажды февральским вечером мы четверо: мама, папа, Джамиля – это моя сестра – и я сама возвращались из гостей, были у моей тетушки. Помню, дождь льет, родители торопятся, зонты у всех. Я стала шлепать по лужам, мама велела: «Не балуйся!» – и тут раздался окрик: «Ахмад Джабар Джалайта!» Это был агент иорданских хашимитов.

А дальше последовало вот что: когда отец Муны оглянулся, услышав свое имя, агент выстрелил ему в голову. Вторая пуля прошила легкое матери Муны, когда она метнулась к мужу, пытаясь заслонить его собой. Всего два поспешных выстрела, страх, размытый дождем, – вот с какого момента брали начало воспоминания Муны, тогда четырехлетней.

Мы легли навзничь: Муна устроила голову на моем животе, я вместо подушки использовала свернутые комом ночные сорочки. Луна щедро лила свет на наши смуглые тела.

– Я тебе очень сочувствую, Муна, – произнесла я, гладя ее по волосам, возя потными пальцами ног по металлической балконной решетке.

Та ночь накрепко врезалась мне в память, потому что ее пропитало ощущение удивительного покоя. В моей душе, растревоженной воспоминаниями Муны, шла работа. Уже не дитя, еще не женщина, я задавалась вопросом, кому из нас двоих легче жить – Муне, которая помнит все подробности убийства своего отца, или мне, не ведающей, что случилось с моим? Проникнувшись болью Муны, я поцеловала ее в лоб. Так мы лежали на ковре из лунного света в тихом изумлении. Я обняла Муну. Она поцеловала мой шрам, и сон снизошел на нас.

Муна ввела меня в компанию, в которой была главной, – этакое подобие семьи. Моими новыми подругами стали «колумбийские сестрички» – Ясмина, Лейла и Дрина. Они попали в приют за три года до меня. После событий 1948 года их отец эмигрировал в Колумбию. Там девочки и родились, там, в пряных ритмах сальсы и меренге, расцвели. Теперь они учили меня этим танцам. А Южную Америку им пришлось покинуть – умер от рака их отец. Средства на лечение у него имелись, но он предпочел сохранить эту скромную сумму, чтобы семья могла вернуться в Палестину и обустроиться на родине, где его брат помог с жильем и отправил племянниц в сиротский приют, потому что другого способа продолжать образование для них не было. Два их старших брата к тому времени окончили школу и жили вместе с матерью в Рамалле.

Любые отношения с «колумбийскими сестричками» – будь то вражда или дружба – отдавали драматизмом. Смех Дрины я могла слушать до бесконечности: всегда спонтанный, он вырывался из широко раскрытого рта, гулял среди стен хмельным эхом. Голова Дрины при этом всегда была запрокинута. Старшая из сестер, атлетически сложенная, Дрина считалась в школе самой сильной. Не помню, чтобы она кого-нибудь поколотила, но из ее резких суждений следовало, что она порвет любого надоеду. Ярче всего мне помнится ее привычка внезапно оборачиваться, так что взгляд фокусировался на объекте изучения, прожигал его насквозь, требуя правдивости и преданности. Таким взглядом удостоила Дрина и меня, когда я, наконец-то, вырвалась из подвала под нашей спальней (мы называли его «каземат»). Мисс Хайдар продержала меня в «каземате» целых пять часов, а перед этим устроила мне настоящий допрос – хотела, чтобы я выдала сообщниц. Дело в том, что накануне мы пятеро – я, Муна и «колумбийские сестрички» – вломились в класс для занятий рисунком и живописью. Мы делали это в течение всего Рамадана, сохраняли тайну до последней недели. Мисс Хайдар ничего и не обнаружила бы, если бы не фаршированные виноградные листья, принесенные нам одной монашкой, француженкой по происхождению.

Эта монашка, сестра Клэйри (мне никак не удавалось выговорить ее имя), очень прониклась к Лейле, средней из «колумбийских сестричек». Она увидела Лейлу еще под Рождество, когда явилась с дарами от монастыря к нам, обделенным. В первый же миг угадав в Лейле щедрость души, сестра Клэйри шагнула к ней и протянула руку.

– Мое имя Клэйри, – представилась она.

Звуки вышли такие, будто монашка полоскала горло.

– Помощь нужна?

Она кивнула на безымянного младенца – девочку, которую нянчила Лейла.

– Да, спасибо. Это подкидыш. Мы нашли ее сегодня утром у главных ворот, – пояснила Лейла, передавая дитя сестре Клэйри.

– Вечно Лейла возится с малышней, – сказала Дрина. – Можно подумать, это ее родные дети – так она над ними квохчет.

Дрина не преувеличивала. Жалостливость Лейлы была столь искренна (и широко известна в приюте), что ей поручали утешать всех учениц, независимо от того, физические или душевные раны им нанесены.

Лейле достались точно такие же черные волосы, густые брови и пухлые губы, как и Дрине с ее знаменитым пронизывающим взглядом; но природная чуткость преобразила их. Все, что было жесткого в старшей сестре, в средней смягчилось. Волнистость волос все три сестрички унаследовали от своей матери, но если у Дрины на голове была неуправляемая копна, то меж лопаток Лейлы лежали опрятные косы.

Благочестивая монашка стала наведываться в приют каждую неделю – все ради встречи с Лейлой. И всегда приносила ей что-нибудь ценное.