Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– У меня не было подруги лучше, чем ты, – всхлипывала Худа. – Дженин после твоего отъезда уже не тот.

Сама Худа научилась любить то, что имела, благодарно пить тот нектар, который отмеривала ей жизнь. Опиралась она на свои воспоминания. Лагерь беженцев казался ей не таким уж плохим местом. Она нашла утешение в узах, выкованных ее сердцем. Истовой молитвой она достигала спокойствия, причем это ей удавалось делать даже после обысков, которым израильтяне без конца подвергали ее дом, рассчитывая обнаружить «террористов». Пока судьба позволяла Худе засыпать в объятиях любимого мужа, любая из невзгод значила для нее не так уж много.

Поскольку мне нельзя было выходить за приютские стены, мы с Худой устроились во дворе. Усама в это время бродил по Старому городу. Я познакомила Худу с девочками из моей компании, и каждая из них обняла мою подругу детства с искренней теплотой. Тот день прошел в разговорах на темы, особенно волнующие юных женщин. Поскольку среди нас только Худа познала физическую сторону любви, Дрина взялась выпытывать у нее подробности об этом великом таинстве. По очереди мы прикладывались ухом к Худиному животу, и ее дитя несколько раз шевельнулось – словно тень промелькнула за шторой. Мы реагировали возгласами восторга, какой способны вызвать только неродившиеся младенцы, потому что их движения в материнском чреве есть чудо из чудес. Худа привезла гостинец – рагу из ягнятины, заправленное йогуртом, – и мы ели его прямо из кастрюльки. Ясмина, сосредоточенно глядя сквозь очки в проволочной оправе, поровну разделила мясо.

– Какие у тебя необычные очки, Ясмина. Никогда не видела такой оправы, – похвалила Худа, а мы ответили почти в один голос:

– Она сама их смастерила.

– Наша Ясмина всегда что-нибудь мастерит да изобретает, – добавила Дрина с нехарактерной гордостью.

– Хочешь, Худа, я и тебе очки сделаю? – предложила Ясмина, сразу загоревшись предполагаемой задачей. – Мне нужны будут только сами линзы.

Как ни гнали мы прочь мысль о скорых переменах, как ни цеплялись за надежду остаться навсегда этакой девичьей семьей, подкралось вручение аттестатов. В семьдесят третьем году Дрина уже два года как выпустилась, но не покинула приют – она работала преподавателем физкультуры и параллельно слушала лекции в Университете Аль-Кудс. Лейла к тому времени начала путь христианки, сменила приютские стены на монастырские. Нам с Ясминой предстояло получить аттестаты одновременно (мы обе оканчивали школу с отличием), а Муне светил еще год в школе.

Хотя из всех нас именно Ясмина была самой способной и прилежной, стипендия досталась не ей, а мне. Стипендию эту – строго для палестинских беженцев – учредили состоятельные арабы с гражданством США. Поскольку родители Ясмины в свое время бежали в Латинскую Америку и в лагере беженцев никогда не находились, Ясмина автоматически лишалась права на стипендию. Наверное, она жалела, что не понюхала лагерной жизни, раз такой опыт давал возможность получить образование за границей.

Вот остались позади пять напряженных экзаменационных дней; я ждала вердикта, внутренне опустошенная, но твердая в своем намерении. Пусть мне предложат стипендию, думала я; она будет подтверждением, что я выполнила задачу. Теперь вернусь в Дженин или, может, останусь, как Дрина, преподавать в приютской школе. Перебраться в Штаты, пусть там меня и ждала стипендия, я была не готова. Разве мало мне страхов знакомого мира? Зачем этот новый риск, новый мир, где никто не говорит по-арабски, где мне будет негде спрятаться? Я получила высшие баллы – дело сделано. Папа хотел, чтобы я стала образованной, и я послушно положила зерно своей жизни в почву его мечты. А далекоидущие планы строить – к этому я не способна.

У Ясмины иногда срабатывало чутье, и вообще она была мастерицей по части планов – как основных, так и запасных. Узнав, что я, скорее всего, откажусь от стипендии (причем я сообщила об этом с небрежностью), Ясмина отвесила мне оплеуху.

– Да кто ты такая, чтобы отвергать подобные дары?

Вопрос отозвался в моих ушах колокольным звоном. Действительно, сиротам вроде меня, девушкам, с рождения обреченным на жалкое прозябание, стипендии достаются, только если судьба совершает кульбит. Кем, в самом деле, я себя вообразила?

– Я бы за эту проклятую стипендию все на свете отдала!

Ясмина уже кричала – но не на меня; она обращала свой укор к некой невидимой сущности. Почему удача так жестока? Почему не заметила Ясмининых способностей? Зря, выходит, Ясмина посвящала учебе долгие часы? Она мечтала поступить в университет, а когда пошли слухи о стипендии, стала просто одержима высшим образованием.

Ее гнев заставил меня устыдиться. Тем же вечером, когда я в одиночестве сидела на балконе, Ясмина распахнула для меня двери дружелюбия.

– Не глупи, Амаль, послушай моего совета: тебе надо побороть страх, – выпалила Ясмина и исчезла, оставив меня в обществе равнодушного лунного серпа, зависшего в черном эфире с россыпями звезд.

Когда-то давно хаджи Салем сказал мне, что ответ на любой вопрос непременно отыщется в небе, надо только долго смотреть и страстно желать. Ведь созвездия – это божественные знаки, и сердце, полное искренней веры, расшифрует их, если постарается. И вот я обнажила свою самую глубокую рану, чтобы звездное полотно стало на ней повязкой.

Что ждет меня в Дженине, кроме лоскутов детства и руин семьи, утраченной навек? Вдобавок этот мусор будут регулярно втаптывать в грязь ботинки израильских солдат и гусеницы израильских танков. Если я вернусь, меня выдадут замуж – в Дженине сильны исламские традиции. Я страшилась замужества, ведь шрам мой был безобразен, тело изуродовано. Уж конечно, брак добавит граней к чувству заброшенности.

Кто же я, в самом деле? Жалкая сирота, без гражданства, без средств к существованию, живущая на пожертвования благотворителей. Американская стипендия – дар, и отказываться от нее я не имею права. Сколь милосерден Всевышний, если положил этот дар на тропу самого страстного упования моего отца!

Месяц улыбнулся с небесных высот, и я взмолилась: ответь мне, о ночь, вправду ли это моя мечта? Ведь я никогда еще не лелеяла свою собственную мечту.

Никак нельзя было уехать, не повидавшись с Худой и Усамой, не поглядев на их дочку, которую они назвали в мою честь. Подруги собрали для меня последнее – ведь прощались мы навек, – но эти гроши составили только часть суммы, нужной, чтобы расплатиться с таксистом. К моему изумлению, сумму покрыла мисс Хайдар, подарив мне сто шекелей. Еще удивительнее были объятия, которыми она сопроводила свое щедрое пожертвование. Я отвела глаза от денег, чтобы взглянуть