Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

стены не могли заглушить младенческого хныканья. Некоторые дженинцы уже покинули свои жилища; петухи, если только обнаруживали клочок свободного пространства, тотчас начинали прохаживаться с важным видом. Голова моя кружилась от перспективы расставания, а ноги сами несли меня к двери хаджи Салема.

И я, конечно, застала его – этот кладезь детского веселья. Хаджи Салем, по обыкновению, хлопотал возле дома. Я остановилась за пределами видимости и наблюдала за его бесплодными попытками смести с порога всепроникающую пыль. Он орудовал щеткой; движения были неловкие, скованные артритом. Я стояла, прислонившись к стене, а потом села на корточки – колени к груди – и вообразила, как подойду, трону пергамент старческой ладони, выклянчивая всего еще один рассказ про Палестину, которую у нас украли. Возможно, хаджи Салем поведает о пастухе из Аль-Халиля, который в поисках овцы дошел аж до самой Акки. «Я видел все. Тамошний народ упрям сверх всякой меры. Потому-то Всевышний и повелел граниту залегать в окрестностях Аль-Халиля. Иначе халильцы раскрошили бы лбами и сами горы».

Что-нибудь в этом роде выдал бы, наверное, хаджи Салем и рассмеялся бы, беззубый, своим неподражаемым смехом.

У меня защипало в глазах; я крепче обняла колени.

– Ох уж эта пылища, так ее и так! – привычно буркнул хаджи Салем и скрылся в доме.

Ежедневная битва с пылью была комична. Став свидетельницей очередного поражения хаджи Салема, я улыбнулась и встала на ноги под звучный хлопок железной двери.

В Иерусалиме я зашла в приют за вещами. Мне хотелось проститься с этим городом, со всем, что он для меня отныне значил. Нащупав в кармане конверт, я улыбнулась: письмо от Худы. Я спрятала его в старую жестяную коробку – подарок по случаю Ида, в числе прочих вещей доставленный благотворительным обществом одной из богатых стран Персидского залива. Коробка была поцарапанная, местами помятая; она хранила мои самые главные сокровища – папину трубку, вышивку с груди маминого лучшего сауба и ее пожелтевший шелковый платок, а также кубики, возвращенные виноватой Ламией, и пачку писем Муны Джалайта за все четыре года в приюте.

Хотя мы с Муной спали в одной комнате, между нами шла активная переписка. Мы обменивались приютскими сплетнями и поверяли друг дружке тайны. Это был способ побороть чувство оторванности от мира и однообразие приютской жизни. В итоге письма стали этакой хроникой периода, когда мы делили между собой редкие гостинцы и подачки, выуживали тараканов из тарелок и вычесывали друг у дружки гнид. Наши письма расцветили привязанность, рожденную общим желанием уцелеть и обрести подобие семьи. В них сохранились истории о «белом гребешке», дурацкие правила нелепых, нами придуманных игр; сохранилась история тайных проникновений в студию и в медицинский кабинет – из первой мы воровали краски, из второго – бинты и прочее для Лейлы. Муна вдобавок писала о юноше, в которого была влюблена. По иронии судьбы, звали его Усамой. Я еще острила: мне, мол, сам бог велел выйти за парня по имени Усама из солидарности с двумя лучшими подругами, которые станут женами Усам.

Эти годы мне приятно вспомнить. Да, мы зябли в спальне, не могли толком согреть воду для еженедельной бани – но зато купались в душевном тепле. Наши подруги были заодно и матерями, сестрами, наставницами, кормилицами, а порой и одеялами. Мы делились всем, начиная от платьев, заканчивая сердечной тоской. Мы смеялись хором, а на древних иерусалимских камнях процарапывали свои имена.

Мы все выкарабкались из ямы обездоленности и существовали, как умели, в условиях израильской оккупации. Мы особенно ценили события, которые приближали нас к нормальности, – увлечение парнем, партию в карты, пошлые шуточки во время стирки белья (стирали мы руками на крыше пятиэтажного здания), похвалу наставника. Связь, нами выкованная, имела в основе безмолвное обещание – выжить, о чем бы там ни вещала история, какую бы двойственную политику ни вели страны на других континентах, какие бы ни начинались войны. Мы дали обет вынести и личные, и общие трагедии, дождаться победы. Эти девчачьи письма – как виноградные листья: чем только не наполнены. Палестина связала нас. Мы изобрели особый язык – и в нем нашли приют.

IV. Аль-Гурба (Чужеродность)

Глава 24. Америка

1973

Первые месяцы, что я провела в Америке, были отмечены постоянным чувством неуместности. Я плутала в непредсказуемом мире, пытаясь вписаться в него, в то время как о том, что я здесь пришлая, чужая, предупреждали мои смуглота и акцент.

Статус апатрида был словно дурной телесный запах; арабское имя вызывало подозрения, поскольку арабы ассоциировались с угонами самолетов, столь частыми в семидесятые годы.

– Не бойся. Ты что, эскалатора никогда не видела? – осведомилась хорошенькая рыжеволосая девчонка, встретившая меня в Международном аэропорту Филадельфии.

Так, подумала я, значит, это называется «эс-ка-ла-тор».

– Ты Амаль, верно? – Она протянула нежную ухоженную руку. – А я Лиза Хаддад. Моя мама сейчас паркует машину. Мы – твоя приемная семья.

Лиза превосходила меня, неотесанную, своей уверенной раскованностью, хотя и была младше.

– Я украсила для тебя гостевую комнату, – взволнованно сказала она уже в машине.

Путь от аэропорта много времени не занял. Всякий поддался бы обаянию Лизы, так вышло и со мной. В ее мире преобладали пастельные тона, острые углы эмоций были обиты ватой, финансовый каркас стоял прочно, фундамент не шатался при каждой политической встряске. Как странно, думала я, что эта девушка ждет моего расположения. От этой мысли по коже пробежали мурашки.

– Спасибо, – пролепетала я, совсем не уверенная, что именно так следовало ответить на щедрость Лизиной души.

В арабском мире выражение благодарности – целый ритуал, особый язык. «Да благословит Аллах руки, преподнесшие мне этот дар»; «Ты находишь меня красивой, ведь красота в глазах смотрящего»; «Да продлит Всевышний твою жизнь»; «Да не закроет Аллах свой слух для твоих молитв»; «Пускай яства, которыми ты угостишь нас в следующий раз, будут приготовлены по случаю женитьбы твоего сына… университетского диплома твоей дочери… выздоровления твоей матушки…» Нить благодарностей, больше похожих на молитвы, можно разматывать до бесконечности. Вот почему я, воспитанная в этой культурной среде, не могла отогнать ощущение, что простого «спасибо» недостаточно, и это слово в моих устах звучало бедно и фальшиво.

За окном вились полосы бетонных и асфальтированных дорог, столько автомобилей я за всю жизнь не видела. Мы ехали филадельфийскими пригородами, вдоль шоссе тянулись дома ленточной застройки, фабрики, ангары. Их силуэты словно бы захламляли небосвод, и без того нечистый от вечного смога. Запах большого