Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

выскальзывал из правого уголка рта, а уж потом, освобожденный, рисовал улыбку на красивом лице Юсефа. Давно, в прошлой жизни, Фатима однажды разоткровенничалась, сказала, что ее сердце растаяло именно от этой улыбки. Любовь с первого взгляда: моему брату шестнадцать, Фатиме – четырнадцать…

– Наконец-то мы тебя нашли, сестренка! Несколько месяцев искали!

Трубку кто-то перехватил.

– Амаль! Хабибти! Родная! Ты нашлась!

Это была Фатима. При звуке своего настоящего имени я заплакала. Ох, телефон! Разве можно по проводам передать всю теплоту, все изумление? Однако мы старались, пересиливали помехи на линии и собственные всхлипы.

– А мы в положении, Амаль.

Их первое дитя.

– Ты в Штатах – но где конкретно? Мы сейчас в Ливане. Ты ведь знаешь, как эти песьи дети обошлись с ООП в Иордании?

Это выпалила Фатима, но Юсеф остановил ее:

– Нет, хабибти, сейчас не время.

– Хорошо, милый.

И она заговорила о другом – о бесконечной борьбе («Юсеф после тебе расскажет»), сквозь которую текла река любви, тоже бесконечная («Хотя про любовь-то ты в курсе»).

За десять лет, что прошли после Битвы при Аль-Караме, мой брат стал профессиональным военным, дослужился до высокого чина. Освободительное движение палестинцев нашло в Иордании широкую народную поддержку, и Хашимитская правящая династия, страшась, что будет свергнута, устроила чудовищную резню среди палестинских повстанцев и гражданского населения. Девятый календарный месяц получил название «Черный сентябрь». В 1971 году ООП изгнали в Ливан. Возглавил организацию Ясир Арафат, а Юсеф стал учителем в школе, которая содержалась на средства Ближневосточного агентства ООН для помощи палестинским беженцам. Школа была одна на два лагеря беженцев, которые назывались Сабра и Шатила. При этом мой брат оставался в рядах повстанцев.

– Сама знаешь, Амаль, – я его одного ждала, я верила… Вот встретимся – подробнее расскажу. Юсеф ужасно по тебе скучает. И я тоже, милая, – произнесла Фатима.

Много лет Фатима не видела Юсефа и не получала вестей ни от него самого, ни о нем. Юсеф, в свою очередь, ничего не знал о судьбе Фатимы. И тем не менее эти двое цеплялись за свои чувства, игнорировали традицию – вступить в брак, раз время пришло. Наконец, уже в семьдесят седьмом, в результате трудных поисков Юсеф узнал, что его возлюбленная не вышла замуж. Немедленно он отправил ей письмо. Фатима получила его почти через год, хотя расстояние, которое письму требовалось преодолеть, не составляло и пятидесяти миль. Просто в селение Барта[21], где Фатима жила с матерью, письмо шло по нелегальным каналам.

– Словно Аллах небеса распахнул, чтобы это письмо мне прямо в сердце упало, – вот как выразилась Фатима.

Сердце. То самое, которое томилось по моему брату, как жизнь томится по свежему воздуху. Через три месяца Юсеф и Фатима встретились в Бейруте и поженились. Для этого Фатиме пришлось навсегда проститься с близкими и с родиной – ведь, раз покинув эту землю, оккупированную Израилем, она теряла шансы на возвращение. Она отказалась от всего, что было ей знакомо и дорого, чтобы выйти за моего брата, и никогда не жалела об этом. Юсефу было уже тридцать четыре года, Фатиме – тридцать два.

– Сестренка, давай-ка приезжай, не мешкай, пока тетей не сделалась!

– Когда Фатиме рожать?

– В середине июня.

– А сейчас декабрь. Значит, у меня несколько месяцев. Успею накопить на авиабилет и получить степень магистра.

– Магистра? Отец гордился бы тобой.

Даже после стольких лет я мечтала стать предметом папиной гордости. Где бы он сам ни пребывал. Я выглянула в окно. Занималась заря. Сила первых лучей; папина улыбка… К горлу подкатил ком.

– Короче, приезжай, сестричка. Мы по тебе скучаем.

– А я-то как скучаю. Ничего: скоро встретимся.

Юсеф продиктовал номер телефона, по которому я могла позвонить и оставить сообщение с просьбой перезвонить мне в определенное время. Я нехотя положила трубку.

Степень магистра я получила в июне, и других планов, кроме поездки в Ливан, у меня не было. С того самого звонка я только и думала что о возвращении к родным – и к себе самой. Однако и в Америке у меня оставались связи. Страна, которую в течение нескольких лет я называла своей, вошла в мое сердце. Печалясь из-за расставания с друзьями, я поднималась по трапу со счастливой готовностью к будущему, надеясь, что окажусь в Бейруте до того, как получу статус тетушки.

V. Альби фи Бейрут (Мое сердце в Бейруте)

Глава 26. Маджид

1981

Порыв теплого сухого ветра приветствовал меня, ступившую с трапа на ливанскую землю. Международный аэропорт Бейрута наводил жуть: слишком много здесь было военных с автоматами. Зато гортанная, словно шелковая арабская речь запульсировала во мне с самых первых минут. О, эти приветствия и ответные пожелания, характерные для всех, кто говорит на моем родном языке! Поистине, они звучали словно танец. Пока я проходила через металлоискатель, одному из служащих предложили чай, и он произнес: «Да будут благословенны твои руки», на что ему ответили: «И твои тоже, и да хранит тебя Аллах в пределах своей Милости».

О, эти фразы-переклички, кружащиеся попарно!

Отстояв очередь вместе с другими иммигрантами, я увидела рослого мужчину; явно усталый, даже изможденный, он держал плакат с моим именем. Брови вразлет, глаза темные, глубоко посаженные. Жиденькая щетина тщится стать бородкой, идеально симметричные усы не скрывают пухлых губ.

Едва наши взгляды встретились, незнакомец заулыбался.

– Аль-хамду ли-л-лях аля саляма, – сказал он, протягивая мне руку. – Я Маджид. Встречаю тебя по просьбе твоего брата.

– Будь и ты храним Аллахом, – отвечала я, поддерживая перекличку.

– Я тебя сразу узнал. Вы с Юсефом очень похожи.

– Мы оба уродились в маму.

Он улыбнулся, взял мой чемодан.

В вечных бейрутских пробках мы продвигались рывками, оглушаемые ревом клаксонов. Среди автомобилей лавировали велосипедисты; Маджид сохранял невозмутимость, только периодически извинялся за «кошмарный язык», на котором усатые водители – раздраженные, потные – обменивались колоритными «любезностями». Арабские ругательства, как правило, всего лишь беспричинные отсылки к анатомическому строению родственниц адресата. Обычно араб ограничивается простым упоминанием известного действа. «Жми на газ, идиот, так и так твою мать!» Или: «Ковра-самолета ждешь для своей железяки? Так и так твою сестру!» И куда же без классического «Да будет проклят твой отец и отец твоего отца»?

Тут же сновали разносчики, предлагая газеты, цветы, жвачку, а с лотков на обочинах дивно пахло горячим кунжутным хлебом каак с молотым тмином и сыром. Благоухание прокралось в мои чувства, доползло до затаенных воспоминаний о Палестине.

– Как славно