Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Я слышал, тебя долго не было дома, – произнес Маджид после паузы.

– Да, довольно долго.

– Извини. Я не собирался лезть с расспросами.

– Да все нормально. Просто мне дали стипендию, я училась и не могла вернуться в Дженин. Сам знаешь, каково это. Стоит надолго уехать – израильтяне обратно не пустят…

«Мне вдобавок возвращаться было некуда и не к кому. И, честно говоря, я хотела стать американкой – задвинуть подальше чемодан прошлого со всеми трагедиями и влезть в шкуру Эми – а вдруг окажется в самый раз?»

Чтобы закрыть тему, я отвернулась к опущенному окну и стала вдыхать ароматы расплавленного сыра джубна и смеси специй под названием заатар на кунжутном кааке.

Маджид окликнул торговца, сухонького старичка, и тот поспешил к автомобилю с парой больших кааков, завернутых в газету.

– Да продлит Всевышний твои дни, хаджи, – произнес Маджид, расплачиваясь за хлеб.

– И да отметит Он счастьем тебя и твою семью, сынок, – отвечал старик.

– Спорить готов, что ты давненько этого не ела. – Маджид обернулся ко мне, протягивая сырный каак.

Снова эта улыбка. Растроганная, я выдала:

– Да будут благословенны твои руки. Они созданы из доброты и благородства.

– Я знал: что-нибудь да заставит тебя улыбнуться.

Застенчивость и учтивость Маджида совсем не вязались с внешней неотесанностью, которая покоробила меня в первую минуту.

Маджид деликатно нарушил молчание:

– Когда я был ребенком, мы с мамой подолгу вместе гуляли, и у каждого лотка с кааками я приставал, чтобы она купила это чудо, – заговорил он.

Я слушала, не желая репликой спугнуть его воспоминания, нарушить плавный поток речи.

Долговязое тело Маджида с трудом умещалось в видавшем виды малогабаритном «Фиате»: Маджид был вынужден держать шею согнутой, а колени подтягивать к рулю. Солнце высвечивало пылинки. Изредка, недовольные черепашьей скоростью «Фиата», нам сигналили другие водители. Мы жевали хлеб в тишине; Маджид краснел, когда его рука, переключая передачу, случайно касалась моего колена.

– Извини. Прости, пожалуйста.

– Пустяки.

Мы свернули на дорогу в выбоинах, с заплатами асфальта. Автомобилей здесь было куда меньше.

– Почему Юсеф сам меня не встретил?

– Неужели я забыл сказать? – воскликнул Маджид, хлопая себя по лбу. – Фатима сегодня родила. У тебя теперь есть племянница!

У Маджида, как у всякого, кто приносит добрую весть, расширились глаза.

– Юсеф надеялся, что будет мальчик, но растаял, когда увидел дочку.

«Значит, я теперь тетушка!»

– Мне казалось, каждый араб хочет первенца-сына, – пошутила я, потому что вполне освоилась с этим парнем. Мы оба засмеялись.

– Лично я мечтаю о девочке. Я назвал бы ее Сарой, в честь моей матери, да упокоится она с миром. Хотя всякий дар Аллаха есть благословение, – сказал Маджид.

Голос у него бархатный, отметила я; в профиль он – воплощение надежности; с ним спокойно. Чем-то он похож на Че Гевару.

Шатила – один из трех лагерей беженцев в окрестностях Бейрута. Рядом с ним находится Сабра; оба лагеря почти неотличимы от Дженина. В них точно так же теснятся глинобитные и бетонные дома-коробки – они явились на смену драным палаткам, унизительным для человеческого достоинства и тем не менее служившим жильем палестинцам, которые были изгнаны с родной земли в сорок восьмом году. Водосточные трубы несли вдоль улиц нечистоты – а дети пускали в них бумажные кораблики.

О том, что мы уже на месте, я догадалась сразу, ведь «Фиат» облепила ребятня. В свое время мы вели себя точно так же. Более того: мы не давали проходу журналистам и членам разнообразных комиссий ООН, жаждали, встав перед фотокамерой, услышать и увидеть, как вылетает пресловутая птичка. Даром что взглянуть на сами фотографии нам не светило, мы соперничали за место в первом ряду.

Теперь я словно посмотрела на себя глазами тех, кто официально посещал Дженин. Замурзанная, недокормленная оборванка – вот кто я была для этих людей. Хотя на самом деле каждый визит в Дженин волновал и радовал нас, мы старались успеть погреться в лучах западного милосердия. А хотелось нам пустяков: чтобы фотокамера в своем вечном скольжении по лицам задержалась на наших мордашках, чтобы наше убожество было отмечено улыбкой или вопросом важного человека, а если повезет – то и конфетой. Кстати, ни я, ни Худа никогда не ели эти подачки в одиночестве – всегда делили поровну.

Маджид полез в бардачок, достал пригоршню леденцов.

– Один раз угостил малышню – и влип. Теперь, если с пустыми руками приеду, меня просто не поймут.

Глядя, как маленькие шатильцы окружили его, долговязого, я словно ощутила на языке леденцовую сладость. О, встреться нам с Худой человек вроде Маджида, мы бы в него сразу влюбились!

– Доктор Маджид! Доктор Маджид! – ликовала малышня.

Маджид заметил мою удивленную мину.

При знакомстве мне и в голову не пришло, что он может иметь высшее образование. Я смотрела на него глазами Эми. И он это понял, и, пойманная с поличным, я опустила глаза.

Под солнцем, белым от зноя, мы пробирались по замусоренным улицам к дому Юсефа и Фатимы. Это было одноэтажное строение с парой выщербленных ступенек у двери, крытое, как и прочие лачуги, рифленым железом и асбестом. Поверх лежали камни, старые автомобильные шины и вообще все, что могло удержать листы железа, не дать ветру разворошить и сбросить их. Возле дома, кто на чем, сидели человек двадцать мужчин; они курили, смеялись, брали с подноса кусочки кнафе – сырного десерта в сиропе. Ясно: эти люди праздновали рождение моей племянницы.

Господи, он там, за этой дверью.

Юсеф. Мой брат.

В разлуке минуло тринадцать лет, и вот нас отделяют друг от друга считаные шаги – максимум два десятка. Ничего не стоит преодолеть эту последнюю дистанцию, пройти по тропинке туда, где клетка с канарейкой и горшечные растения бросают вызов нищете.

– Амаль!

Он увидел меня и поднялся, покидая кружок своих боевых товарищей, и его усы, подкрученные, с навощенными кончиками, казалось, образовали дополнительную улыбку.

Сумочка выскользнула у меня из рук. Я бросилась к Юсефу. Полностью защищенная рядом с ним, я длила объятие, сколько могла, впитывала потерянные годы, почти веря, что прижимаюсь к папе.

На мгновение Юсеф сумел притупить одиночество, пронизавшее всю мою жизнь.

Во внутреннем дворе возле комнаты, где находились молодая мать и дитя, несли дежурство жены мужчин, ликовавших на улице. Едва я вошла, эти женщины бросились ко мне с объятиями и поцелуями.

– Приятно наконец познакомиться! – хором воскликнули сразу несколько женщин.

– Фатима нам о тебе все уши прожужжала! – послышалось с