Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Женщина в алом шарфе в горошек поджала губы.

– От Фатимы нам известно, что ты была ранена; да перестреляет Аллах всех этих псов!

– Амин, – подхватила ее соседка. – Вот, выпей чаю; а это кнафе – угощайся.

Самая почтенная из собравшихся, в национальной одежде – вышитом саубе и белом головном платке, поднялась с усилием, и ее голос перекрыл остальные голоса:

– По-вашему, она ради вас сюда приехала? Или все-таки ради брата, невестки и племянницы?

Эта женщина провела нас в гостиную – одну из трех комнат Юсефова дома. Кухню и ванную от жилых комнат отделял внутренний дворик. Фатима была в забытьи, измученная родами, которые длились двадцать один час, а спеленатая малютка спала у нее под боком, словно ангел. Ей дали имя Фалястин – так по-арабски звучит слово «Палестина».

– Очень оригинально, Юсеф, – подначила я, когда мой брат взял дитя на руки.

Картина была впечатляющая: Юсеф, широкоплечий, крупный, баюкая хрупкую Фалястин, являл собой живое воплощение нежной заботы. Сейчас, думая о брате, я представляю именно эти секунды чистой, безоговорочной преданности своей семье. И как будто слышу его слова:

– В моих руках – самое совершенное из созданий Всевышнего. Хочешь подержать ее, сестренка?

– Бисмилля, бисмилля!

С великой осторожностью я взяла у него Фалястин; в этом доме любви мое сердце из почтения ходило на цыпочках. Младенческий ротик открылся – Фалястин зевнула, а я приблизила к ней лицо и вдохнула ее запах. Ведь нет ничего чище, ведь в легчайшем дыхании новорожденных присутствуют частицы Бога. Зевок крошки племянницы я сочла обещанием Всевышнего нам, обездоленным.

Подержав малютку, я положила ее спящей Фатиме на грудь. Мой брат, переполненный любовью, наглядеться не мог на жену и дочку. Здесь, в лагере беженцев, который Израиль называл не иначе как «питательной средой для террористов» и «рассадником террористической заразы», мне была явлена любовь, своей мощью пошатнувшая само понятие «беспредельность».

Позднее, когда мы с братом остались наедине во внутреннем дворике, я поняла: пора.

– У меня есть для тебя кое-что, – сказала я, извлекая из кармана сверток.

Папину курительную трубку – в свертке была именно она – я вручила Юсефу торжественно, как амму Джек О’Мэлли, да пребудет его душа в мире, когда-то вручил ее мне самой.

Я буквально видела, как волна почтительности медленно, с черепашьей скоростью, приближается к Юсефу, заставляя его подняться на ноги. И как эти ноги становятся будто слепленными из сырой глины, когда мой брат разворачивает бумагу и вдыхает медово-яблочный аромат, точнее, тень его. В следующее мгновение Юсеф весь поник и впервые в жизни заплакал на моих глазах.

– Как трубка попала к тебе? – спросил он, обуздывая чувства, утирая слезы.

Вечный душевный зуд, эта неизбывная жажда провести с папой еще хоть минуту, вышла для нас на первый план и в следующие несколько часов исполняла ведущую партию в беседе брата и сестры, открывающих друг друга в качестве взрослых людей. Юсеф раскаивался, что бросил меня в Дженине. Он взял бы с собой и меня, и маму, если б только мог.

– Прости, что меня не было рядом, когда мама умерла.

О моем ранении он узнал только через год. Жилось ему трудно – в отличие от меня. Но отныне мы опять – одна семья, и есть маленькая Фалястин – обещание, что род наш продлится.

– Я тогда не видел другого выхода, Амаль. Но я исправлюсь. Верь мне, сестра.

– Ты сделал лучший выбор, брат. Я в этом не сомневаюсь.

– Кое о чем я тебе не говорил…

Юсеф уставился на свои ладони, будто переливая в них слова, чтобы уже потом вручить мне.

– Наш брат Исмаэль – тот, которого мы потеряли в сорок восьмом, – он жив, Амаль, – произнес Юсеф, пристально глядя мне в лицо.

Как же он удивился, когда я сказала, что давно знала об этом, ну или, во всяком случае, догадывалась! Ведь мы с Худой в ту ночь слышали, как Юсеф рассказывал своему другу об израильском военном по имени Давид.

– Что, и Худа в курсе?

– Вряд ли твои слова потрясли ее так же, как меня. А впрочем, у нас об этом разговора не было.

Когда Фатима очнулась, мы втроем отпраздновали мое возвращение и рождение Фалястин. Фатима ела, не вставая с постели, мы с Юсефом таскали с ее тарелки кубики сыра наблюси и кусочки арбуза. Я и сейчас могу прокрутить в уме все подробности того дня, правда, без озвучки. В рапсодии «мать и дитя» ритм задает Фалястин, приникшая к соску и мерно качающая головкой. Фатима прекрасна: ее переполняют восторг и любовь. Вот кто-то из нас пошутил, и блеснули зубы Юсефа, который хохочет искренне, широко открыв рот. И преломлен хлеб – мой любимый иранский хубз, большая лепешка.

Потом Юсеф с дочкой на руках гордо обходит лагерь. Некоторое время малышку нянчу я, а Юсеф, усевшись, набивает папину трубку свежим табаком. При первой затяжке его веки опускаются – дым уносит моего брата в воспоминания, от которых улыбка цветет на его губах. Вот он открыл глаза; вот мы с ним оба окутаны дымом, словно папиными раскинутыми руками. И я читаю по губам Юсефа его желание, хоть голос и не слышен: «Сегодня папа с мамой непременно станцевали бы». Юсеф с детских лет мечтал снова увидеть, как танцуют родители: в первый раз такое было, когда джидду Яхья вернулся из Айн-Хауда с запретными плодами и все беженцы возликовали.

В тот вечер в Шатиле я сделала много снимков, но особенно мне дорог один – позднее я поместила его в рамку и держала на полочке. Он всегда будил во мне детали того благословенного дня. И именно этому снимку было суждено покинуть мой пенсильванский дом вместе с другими вещественными доказательствами, уносимыми сотрудниками ЦРУ, и я судорожно искала негатив, чтобы сделать новый экземпляр. Мой старший брат на этом снимке запечатлен улыбающимся от уха до уха; вид не назовешь умным. На руках – первородное дитя, Фалястин; к плечу прильнула Фатима, любовь всей жизни Юсефа. Она тоже улыбается, несмотря на то, что все трое находятся в тесной комнате в лагере беженцев, где нет иного жилья, кроме лачуг-коробок.

Тем летом Фатима и я стали очень близки. Я больше не была босоногой девчушкой, доставляющей письма от одного к другому; я выросла, и Фатима взяла меня под свое женское крылышко. Мы делили работу по дому; календарь нам заменила Фалястин, которая быстро росла и развивалась. И вот Фатиме взбрело сосватать меня. На