Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Проводить тебя?

Последовал кивок.

«Да!»

– Может, ты проголодалась?

«Умираю с голоду. А к чему этот парень клонит?»

– Просто… просто из «Абу Найиф» – это ресторанчик один – шавермой пахнет очень аппетитно, и я… я… – мялся Маджид. Казалось, слова сами о себя спотыкаются. – Я подумал, не поесть ли нам шавермы. Так и так ведь к утру все узнают, что ты теперь моя ассистентка.

Маджид будто бы примерял фразы на спонтанные идеи, надеясь, что хоть одна да окажется впору; боролся с неуклюжестью, не ведая, насколько она мила.

– Но, если я, по-твоему, слишком самонадеян, давай я возьму шавермы навынос, а поужинаем мы у твоих.

Итак, я помогла матери и ребенку выиграть раунд у смерти; Далия помогла мне отыскать очередную частичку себя – а Маджид пробирается по дебрям исламской культуры ради того, чтобы просто разделить со мной трапезу. Губы мои, не спросив у разума, растянулись в улыбку, и я коварно предложила:

– Нет, давай поедим в городе.

Маджид расправил плечи, улыбкой прогнал застенчивость, выдохнул, поняв, что не нанес мне оскорбления. На левой щеке обозначилась ямочка (почему я ее раньше не замечала?) – этакий намек на тень, вмятинка, что казалась глубже благодаря щетине, которая успела пробиться после утреннего бритья; впадинка, подчеркнутая бесценной улыбкой.

Солнце уже закатилось, когда мы вернулись предупредить Фатиму. Юсеф в тот вечер задерживался, но мы с Маджидом решили, что мне к его приходу следует быть дома. Лучшим вариантом нам казался ужин на пляже.

– Вот наша встреча и состоялась, Невеста Палестины, – выдала я, увидав, наконец, Средиземное море, свеченьем отвечавшее ослепительной луне. – Это папино выражение, – пояснила я. – Дедушка Яхья – он умер прежде, чем я родилась, – частенько возил папу и его брата Дарвиша на побережье, когда Палестина еще была Палестиной.

– И Палестиной она пребудет, – с комом в горле выговорил Маджид. Выпрямился, сделал выдох и добавил уже спокойнее, смелее: – А знаешь, ливанцы называют наше море Невестой Ливана. Наверное, итальянцы с греками тоже его сосватали – каждый себе, конечно.

– А оно все равно ничье.

– Потому что душа у него бродяжья.

Маджид рассмеялся; я представила его ямочку. Ощущение было новое, приятное. Ночь раскинулась над нами; прошитая стежками звезд, она лила свет на волны из кувшина половинной луны.

– Посмотри туда, – сказал Маджид, запрокидывая голову к небосводу.

– Куда конкретно?

– На созвездие Льва; сможешь его найти?

– Конечно. Ведь я родилась под этим созвездием.

– Я знаю. Вон, видишь линию? Следи за моими пальцами.

И он, обрисовывая в воздухе львиные «голову» и «холку», начал перечислять:

– Вон Альгиеба, Ра’с аль-Асад, ат-Тарф…

– Это все арабские слова. Они и есть настоящие названия?

– Да. Ведь звезды были наречены арабами. И названия используются до сих пор. А вот за созвездиями закрепились названия, которые придумали греки. Видишь вон ту звезду?

Я отклонилась назад, чтобы удобнее было следить за пальцем Маджида, – но обнаружила только, что его плечи закрывают мне море – все целиком.

– Откуда у тебя такие познания в астрономии? Как ты догадался, что мой знак зодиака – Лев? – спросила я.

– Есть такая книга – «Китаб сувар аль-кавакиб»; написал ее Ас-Суфи, – объяснил Маджид, пристально глядя в небо.

Оказалось, «Книга неподвижных звезд» – самое ценное из всего, чем он владеет. Автор жил в I веке нашей эры и создал одно из первых сравнительных описаний звезд и созвездий.

– В следующий раз, когда соберусь к Юсефу, я ее прихвачу для тебя, – пообещал Маджид и добавил: – Мы с твоим братом очень близкие друзья. Мы говорили о тебе. – Теперь он смотрел не в небо, а прямо мне в глаза. – Особенно много – в последнее время. Чаще всего… потому что я спрашивал.

Робкая, почти невидимая при луне ниточка его улыбки протянулась прямо к моему сердцу.

Фатима ждала меня с нетерпением.

– Ну что?

– Он милый, – только и сказала я.

Мне не хотелось, чтобы Фатима преисполнилась гордости, но в то же время я жаждала выложить ей все подробности до единой.

– Ага, понравился, значит! Ну еще бы! Жаль только, что ты отказываешься признать, кто здесь лучшая сваха!

– Ладно тебе. А вот если бы он мне не понравился, что тогда? Можно ведь и так посмотреть: ты меня сводишь с чужим мужчиной. А еще арабкой называешься! – поддразнила я.

– Маджид – не чужой. Он лучший друг твоего брата еще с Битвы при Аль-Караме. Юсеф его спас в шестьдесят восьмом, собственноручно пулю вынул из его ноги, – сказала Фатима.

Я никак не думала, что Маджид участвовал в боях.

– Как же члену ООП удалось получить стипендию для учебы в Англии?

– Юсеф еще в военном лагере понял, насколько Маджид одаренный. Узнал, что его друг боролся за стипендию, но она досталась другому соискателю. И тогда Юсеф решил: Маджид ее получит. У него были связи среди сотрудников миссии ООН – не зря ведь он сам в школе преподавал. Всего-то и требовалось, что отдать бумаги Маджида нужному человеку.

– Он мне об этом не рассказывал.

– Еще расскажет. Ну, отвечай: кто здесь лучшая сваха?

– Моя неугомонная невестка!

– То-то же. Признала в итоге. А перед уходом так на меня глянула – прямо мороз по коже! – усмехнулась Фатима.

Глава 27. Письмо

1981

Амаль беспрестанно думала о Маджиде. Этот человек заполнил ее мечты: по многу раз она прокручивала в уме каждое мгновение, проведенное в обществе Маджида, искала подтекст в его словах. Не получив за целую неделю весточки, Амаль начала тревожиться. Минуло еще две недели, в течение которых она, вся во власти нетерпения и страха, напрасно ждала, что Маджид заглянет к Юсефу домой.

Она слонялась по лагерю – якобы гуляла, хотя на самом деле высматривала белый «Фиат», надеясь – нет, молясь – обнаружить, что Маджид заехал проведать больного или провести занятие с местными медиками. Она внимательно вслушивалась в чужие разговоры: вдруг при ней упомянут Маджида – где он, кто из пациентов его ждет, не планирует ли он повидать боевого товарища. Шатильские женщины мигом раскусили Амаль, шептались, наблюдая, как молодая учительница тенью бродит среди домов-коробок – доктора Маджида ищет, это же ясно как день. Разговоры за спиной Амаль вовсе не дышали ядом – шатильские кумушки вели их по привычке, отдавая дань тоске по юным дням, когда их главные надежды были связаны с любовью. Притом же в перенаселенном лагере места не хватало ни для кого и ни для чего, в том числе и для секретов.

У