Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

двигались быстро-быстро в попытках исполнить загарид. Одна лишь стеснительная Худа умела издавать эти волнующие звуки. Едва это выяснилось, Худа стала «инструктором». Амаль втайне от подруг просила Худу не открывать секрета Ламии – Ламия ведь и так уже умеет крутить сальто, вот и хватит с нее.

Ах, была бы Худа сейчас рядом! Амаль молча жалела, что лучшая подруга не веселится на ее свадьбе. Это сожаление потянуло за собой другие – была бы здесь мама, прекрасная Далия, женщина стальной воли! Были бы здесь подружки из «Вардиного дома». И Муна Джалайта, и «колумбийские сестрички». И где они, зори над Дженином, где папин умиротворяющий баритон? Где перекличка благих пожеланий и годы чужеродности в Штатах? Амаль вспоминала, сохраняя улыбку на безмятежном лице; находясь в центре ликования, блуждала по дорогам памяти.

Но вот женщины снова укутали головы, прикрыли лица, чтобы пройти к мужчинам, слить два праздника в один. Кто-то соединил руки новобрачных. Маджид, облаченный в белое, с мечом на поясе, красовался в особой куфии с алой шелковой отделкой. Амаль повернулась к жениху. Смотреть было неудобно – мешали украшения-монетки вокруг глаз. Вокруг жениха и невесты гости водили хоровод.

В обоих закипало желание, столь мощное, что колени дрожали, а сплетенные пальцы увлажнил пот. Амаль и Маджид отвели взгляды друг от друга, стали улыбаться гостям, как полагается новобрачным. Но руку своей невесты Маджид не выпустил. Юркнув к нему в ладонь, ее пальчики там и оставались до той минуты, когда он подхватил Амаль и понес к «Фиату», который умчал молодых прямо в супружество.

В бейрутскую квартиру мужа Амаль также была внесена на руках. В свой час упал на пол пояс с традиционным мечом, и одна плоть после судорожных поисков под белым шелком нашла другую. Маджид, рослый, крупный, упивался наготой Амаль. Во дни его собственной чужеродности в далекой Англии у него сменилось немало женщин, но никогда еще он не испытывал такой любви. И вот он – с Амаль, и долгий звук «а» в ее имени символизирует его томление, жажду, надежду. Он навис над ней, целуя ее губы; он закрыл глаза, чтобы ничто не отвлекало от мягкости этих двух лепестков. Амаль почувствовала на лице его дыхание и раскинула ноги, как крылья, и приняла в себя своего возлюбленного супруга. И оба не противились буре, что ворвалась в тайники их сердец, и назавтра Амаль, очнувшись от одного сна, оказалась в другом, будто в легкой дымке, что низко стелется над землей, имя которой – Любовь.

Наконец-то судьба удивила ее, дав ей собственную мечту – о любви, семье, детях, а не об утраченной стране, справедливости, образовании. Амаль знала: с Маджидом она отправится куда угодно. Отныне он – ее корни, ее родина.

Их жизни слились, и каждую малость супружества Амаль считала драгоценной. Они чистили зубы над одним умывальником; они вместе ели и вместе молились.

Как влюбленные подростки, они писали на прибрежном песке свои имена, держась за руки. Маджид брил ноги Амаль, она в это время покусывала, целуя, его склоненную шею. Она подстригала его, он мыл ее волосы. И ни одну из повседневных блаженных забот ни Амаль, ни Маджид не принимали как данность.

Их близость была первозданной. Все вышло по словам Фатимы: нагая, их любовь бросалась в собственную пучину, думая достичь края вечности, где пребывает сам Господь.

* * *

– Что ты читаешь, хабибти? – поинтересовался муж.

Я показала обложку книги.

– Это сборник стихотворений американских поэтов о розах.

– Англичане тоже любят розы.

– Моя бабушка Басима их выращивала и даже выводила новые сорта. А вот послушай, что написал Роберт Фрост:

Роза – гордая дщерь династии Роз,

Но и яблоню к розам ботаник отнес…

– Да что в них хорошего, в этих розах? – возразил Маджид. – Ты к ним приглядывалась? У них шипы. Пахнут они слабовато, капризны, а после многих трудов чуть зацветут, так мигом и вянут. Нет, по мне одуванчик куда лучше. Вот это цветок так цветок. Застенчивый, безыскусный, растет повсюду, никакого ухода не требует. Солнечная улыбка на каждом стебельке – вот что мне по сердцу.

– Речь истинного коммуниста, – поддразнила я. – Ну а кто тогда твоя жена – роза или одуванчик?

– Вот ведь! Я мог бы и сообразить, что тут ловушкой попахивает. Ты, моя милая… ты вообще не цветок, который ликует один день, а потом вянет. Ты – пульс моего сердца.

– Великолепный ответ! Продолжай…

– А приз за великолепные ответы мне полагается?

– Возможно.

– Ты – свет очей моих.

– Недурно справляетесь, сэр. Пожалуй, вы достойны приза.

– Вы слишком щедры, мадам. – Маджид плутовски поднял бровь. – Я заберу приз прямо сейчас.

Мы сняли домик близ Шатилы, чтобы я могла и дальше преподавать в лагерной школе и чаще видеться с Фатимой и малышкой. Но и бейрутская квартира осталась при нас на те случаи, когда Маджид работал в столице допоздна.

О таком счастье, как наше, можно было только мечтать. Хотя громовые раскаты неминуемой войны шли фоном ко всем репортажам и пересудам в кофейнях, мы с Маджидом говорили о будущих детях, вслух рисовали себе старость, благословленную лепетом внуков.

Когда в свой срок не пришли месячные, мое ликование было бескрайним и незамутненным, как рассветный небосвод, удвоилось же оно в тот день, когда в клинике, финансируемой ООН, подтвердились две беременности – моя и Фатимы. После подсчетов мы с ней поняли, что оба зачатия произошли на одной неделе.

– Доктор считает, что я разрешусь в середине сентября, – сказала Фатима.

– И мне тот же срок определили.

– Как думаешь, Юсеф и Маджид сговорились? – Фатима спрашивала почти серьезно. – По-моему, с них вполне станется.

* * *

Восторг Маджида велел ему преклонить колени, так что его лицо оказалось вровень с моим изуродованным животом, внутри которого талисманом пульсировала новая жизнь. Дивные составляющие того идеального вечера давно похищены из моей памяти возрастом, и мне осталось только главное – ощущение полного довольства, которое лишает права просить о большем.

Маджид поцеловал мой живот.

– Привет, маленький! – произнес он и поднял изумленный взгляд. – Мы станем папой и мамой, Амаль!

Он ликовал, как школьник. Мы долго-долго беседовали, но слов я не помню – только радость. Месяцем позже мы строили планы, лежа голышом в постели, как это делают все будущие родители. Сплетясь ветвями рук и ног, приникнув друг к другу, мы говорили о будущем – своем и нашего малыша.

– Если здесь обстановка накалится, хабибти, тебе, Фатиме и