Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

примете у нее имелся лишь один кандидат – врач по образованию, беженец, сирота, который, как и я, учился по стипендии ООН и одиннадцать лет провел в Оксфорде, специализируясь на сосудистой хирургии.

Я, разумеется, изображала отсутствие интереса. Но Фатима не отставала, со смехом предполагая, что я, в моем-то возрасте, без мужчины чуть ли не на стены лезу.

– Тебе ли не знать, ведь до тридцати двух лет ты без секса жила! – отбрыкивалась я.

– Верно. Зато и ожидания оправдались!

– Ой, молчи, молчи! Не желаю слушать о сексуальной квалификации моего брата! – И я затыкала уши.

Фатима реагировала смехом. Но, когда я поведала ей о целом ряде неудачных отношений в Штатах, ее голос стал мягче, ведь слова диктовало мудрое сердце.

– Амаль, по-моему, американцы в большинстве своем не способны любить так, как мы. Дело тут не в каком-то наследственном пороке или чувстве собственного превосходства. Просто им ничто не угрожает; они живут на эмоциональном мелководье и не дают чувствам погрузиться на глубину, которая доступна нам. Я вижу, тебе не совсем понятна моя мысль. Что ж, возьмем, к примеру, страх. Нас он едва касается в ситуациях, когда другие паникуют, а все потому, что мы притерпелись к страху, живя под автоматными дулами. На Западе лишь немногие представляют масштабы кошмара, нас постигшего. В результате израильской оккупации мы уже в раннем возрасте испытываем эмоции высшего накала, поэтому в дальнейшем все, что ниже заданной планки, нас почти не задевает.

Корни нашего горя залегают на такой глубине – в самом сердце утрат, – что сама смерть живет с нами бок о бок, словно родственница. Знаешь, бывают такие в семье – Бога благодаришь, когда удается прошмыгнуть, не попавшись ей на глаза, но родства-то никто не отменял. Людям западной культуры не вместить разумом нашего гнева – так он велик. Наша скорбь выжмет слезы даже из камней. И любим мы с такой же отчаянной силой, Амаль.

Нашу любовь постигнет только тот, кому довелось голодать, да так, что по ночам тело пожирало само себя. Наша любовь откроется лишь тому, кто пережил бомбежки, в чью плоть входили пули. Наша любовь обнаженной бросается в бесконечность, стремясь достичь ее края – а там, по-моему, Господь и пребывает.

Тайна эта открылась Юсефу и Фатиме в долгие годы ожидания, когда каждый из них лелеял священную любовь посреди войны.

* * *

Маджид заглянул к Юсефу однажды в пятницу, после молитвы этого святого дня, которым, кстати, завершилась моя вторая неделя в школе для девочек, куда я устроилась преподавать на лето. Была та пятница отмечена и еще одной вехой – первой улыбкой малютки Фалястин. Фатима, которая, с кофе и орешками на подносе, спешила попотчевать гостя, мимоходом шепнула мне:

– Это и есть тот самый доктор!

Выходило, что тот, кого Фатима прочила мне в мужья, и тот, кто встретил меня в аэропорту, – один и тот же человек. Торжествующая по поводу успешного сватовства, Фатима выразила надежду, что Маджид покатает меня по Бейруту, а то я целый месяц, как приехала, кисну в лагере. Маджид не знал, что ответить; я смутилась. Шитый белыми нитками план Фатимы вызвал общую неловкость.

Юсеф нахмурился: нехорошо будет, если его незамужнюю сестру люди увидят в обществе мужчины. Конечно, Маджиду он доверял – но доверие не отменяло заведенного порядка. Существовало такое понятие, как репутация.

– Амаль могла бы быть полезной Маджиду в качестве повитухи, – добавила Фатима, не желавшая идти на попятную.

Маджид лечил шатильцев – бесплатно, как волонтер, – и, разумеется, ему приходилось принимать роды.

Фатима продолжала:

– Умм Юсеф, да упокоится ее душа с миром, сама была повитухой и Амаль учила. В Дженине они вдвоем помогли явиться на свет множеству младенцев.

«Да, мы друг друга дополняли – Далия и я».

Маджид взглянул на Юсефа – как на того, за кем в доме последнее слово. Возражений не последовало, и Маджид, принимая помощь, сказал:

– На будущей неделе подходит срок Умм Лайс.

И продолжил: для него, как для врача, большая честь и облегчение разделить ответственность со мной – если, конечно, я согласна. Я обернулась к Юсефу, как бы говоря: решение за тобой, любимый брат, ведь ты – глава семьи. Юсеф же, любя нас всех, угадал наши надежды.

– Я не против. Пусть Аллах дарует вам силы.

Действительно, если сестра и лучший друг составят пару, счастье самого Юсефа будет полным. Он ведь хочет все исправить. Исполнить обещание, данное отцу – и мне.

Юсеф расплылся в своей фирменной улыбке – теперь было ясно, что он в сговоре с Фатимой.

Сначала вуду – омовение; затем салят. Уже перед выходом из дома я подержала над огнем новые ножницы, бормоча «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного». Маджид, я знала, приедет попозже; к роженице, Умм Лайс, я пойду одна.

Фатима заметила, что я робею.

– Да не волнуйся ты так; ты же этим сто раз занималась, Амаль.

– Молчи, сейчас не время для болтовни.

Фраза – резкая, мамина – вырвалась сама собой. Я тотчас раскаялась. «Ничего – потом объясню Фатиме».

Ребенок был в неправильном положении. Я почуяла беду, едва вошла.

– Скорее! Надо перевернуть ее! – крикнула я и одернула себя: спокойно, Амаль, и не шуми так. «Что бы ни было у тебя на сердце…» Я начала читать молитву. «Дыши, дитя». Напоследок попросила тихонько: «Далия, помоги мне». Мои ладони легли роженице на живот, стали ощупью искать ребенка.

– Вручи веру свою Аллаху, – шепнула я Умм Лайс, близкой к отчаянию.

«Пусть Аллах направляет твои руки», – мгновением позже шепнула мне Далия.

Примчался Маджид, показывая дорогу скорой помощи. Я услышала авторитетное:

– Кесарево надо делать.

– Довольно ей мучиться.

Третью реплику произнес голос Фатимы:

– Подождите.

Ребенок изменил положение как раз вовремя, чтобы не погибнуть и не убить свою маму.

Пуповина распуталась, младенческая головка освободилась. Маджид принял ребенка – мальчика – и отправил его вместе с матерью в больницу на восстановление.

– А где Амаль?

Я уже умылась и шла домой, преследуемая совершенным за последние часы и пережитым за последние годы. Преследуемая Далией. Благословенна, хоть и мучительна была боль перерождения – из безликой Эми обратно в Амаль.

Маджид нагнал меня.

– Никогда не видел такого. Даже не представлял, что подобное возможно.

Его волосы были аккуратно подстрижены. Через несколько месяцев Маджид сознался, что привел голову в порядок ради меня.

– На медицинском факультете такому не учат… А ты что-то бледная, Амаль. Ты не больна?

– Нет, просто устала.

Я потупила взор. «Мама