Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

по вечерам, может, и зря. Просто планка – критерий, по которому оцениваешь, насколько опасен тот или иной субъект, – была уже слишком высоко поднята для меня израильскими военными. И вооруженные подростки, что однажды забрали из кассы сорок долларов, совсем меня не напугали – наверное, еще и потому, что сами они выглядели очень испуганными.

Их было трое; они вошли в супермаркет субботним вечером, точнее, ночью – в половине первого. Держались плечом к плечу; наскоро составленный план ограбления, пересыпанный многоточиями робости, буквально читался на всех трех физиономиях. В супермаркете было три покупателя, а Бо-Бо, хозяин, ушел часом ранее. Двое ребят сразу направились к двум противоположным полкам, а третий занял очередь в кассу. Я мигом поняла: будут проблемы. Принимая деньги у покупателя, я прокручивала в уме наставления Бо-Бо: «Если влипнешь, просто выпотроши кассу». Так сказал мой босс год назад, когда я только устроилась в супермаркет.

Вот очередь дошла до юного бандита. Он выложил на ленту две упаковки мятной жвачки и бутылку кока-колы, после чего нацелил на меня девятимиллиметровый ствол и потребовал отдать деньги. Глаза его были полны ужаса, тугая темная кожа глянцевито блестела. Двое других тем временем сгребли с полок все, что могли удержать в руках, и заблокировали дверь. А меня потрясла мысль об этом контрасте: моем спокойствии и страхе темнокожего юнца. Перекладывая деньги в бумажный пакет, я удивлялась, что совсем не напугана. Потом поняла: эта его девятимиллиметровка – просто игрушка по сравнению с автоматом М-16.

– Эй, ты! Стоять!

М-16 нацелен мне в лицо.

– Ты! Шаг вперед. Туда иди.

М-16 тычет мне в грудь.

– Все назад. Здесь теперь закрытая военная зона.

М-16, словно указка, делает росчерк перед толпой; может произвести два-три выстрела в воздух, если мы, палестинцы, замешкаемся.

Отдав юнцу все деньги из кассы, я выставила еще и коробку для мелочи, где звенело, наверное, долларов тридцать. В нагрузку юнец получил блок сигарет. Опешил. Промямлил:

– Да я ж не курю.

Грабители ушли, а я взялась за телефон, но позвонила не в полицию, а самому Бо-Бо. Ровно через неделю Бо-Бо ворвался в супермаркет, волоча за шиворот подростка, и осведомился у меня:

– Он?

Это был тот самый перепуганный юнец, что угрожал мне девятимиллиметровым стволом. Я кивнула, и Бо-Бо (по-настоящему – Бернард) всем своим крепким черным телом развернулся и швырнул бедолагу бандита, и тот прямо со стойкой с конфетами повалился наземь.

– Или ты сию минуту вернешь деньги, или будешь каждый день сюда приходить – отрабатывать, – прорычал Бо-Бо так властно, что ослушаться рискнул бы только круглый дурак.

И Джимми – так звали юнца – работал, пока не выплатил всю сумму. Полиция об этом инциденте не узнала.

– Он на дурь подсел, только и всего. Влип, короче, к паучищам угодил, которые из нас, чернокожих, соки выжимают, а как выжмут – выплевывают, – объяснил мне Бо-Бо.

Одно я знала точно: в глазах обитателей Западной Филадельфии я красивая, а не чужеродная, и акцент мой – не повод для недоверия. Что касается мира белых, в нем я была под подозрением уже только потому, что регулярно проникала в закулисье мира черных.

Глава 25. Телефонный звонок Юсефа

1978–1981

Летом семьдесят восьмого перед аспирантурой в Южно-Каролинском университете я поддалась на уговоры подруг и поехала с ними в Мертл-Бич.

В предыдущие пять лет я самым эгоистичным образом игнорировала все, чем дышал тогдашний мир. В семьдесят третьем началась и закончилась Октябрьская война[20]; продолжалась нестабильность в Палестине, уже имела место встреча Менахема Бегина и Анвара Садата в Кэмп-Дэвиде, куда их пригласил Джимми Картер, и готовился к подписанию израильско-египетский мирный договор. Эти события не нашли во мне отклика. Я намеренно избегала дискуссий на политические темы, не давала о себе знать людям, меня любившим, отзывалась на имя «Эми» – то есть позволила выбросить из своего имени его суть – надежду. Я стала словом, лишенным смысла. Женщиной, из которой изъяли ее прошлое. Если совсем честно – я хотела себе другой судьбы, души и тела. Тем летом на пляже в Мертл-Бич нежилась Эми, молодая особа в купальнике – создание, максимально далекое от Амаль Абульхеджа.

Поиски купальника, кстати, заняли несколько дней. О бикини не могло быть и речи.

– Ничего себе! Ты в аварию попала или что? – воскликнула Келли, увидев в примерочной мой голый бок.

– Или что, – ответила я.

В итоге я купила максимально закрытый черный купальный костюм; выбор мой определился довольно-таки дурацким пучком пластиковых ромашек и тем фактом, что ткань скрывала рваную вмятину.

Было время, когда я воображала, что буду чаще всего расслабляться на пляже в Хайфе. Но вот мне двадцать три, и впервые в жизни я вхожу не в Средиземное море, а в Атлантический океан, и пальцы ног зарываются в песок Южной Каролины.

Я растянулась на этом песке, подставив тело солнцу – тому самому солнцу, что восходило над Дженином с зари моей жизни, даруя мне пурпур небес и стихи, которые баба декламировал своим хрипловатым астматическим баритоном.

Здесь нет солдат. Нет колючей проволоки и зон, запретных для палестинцев. И некому осуждать или одобрять меня. Нет ни сопротивления, ни криков, ни песен. Я безымянна. Никем не любима. Впервые в жизни натянув купальник, я вспомнила страстную мечту Худы посидеть на морском берегу – главную в списке, составленном наивными девочками после Битвы при Аль-Караме. «Я бы просто так сидела – плавать-то все равно не умею». О Худа, Худа!

На второй год аспирантуры я получила грин-карту и стала считать Соединенные Штаты новым отечеством.

Амаль – надежда стойких беженцев, трагическое начало пути – превратилась в Эми, жительницу страны изобилия и привилегий. Страны, которая благоденствует под безмятежным небом, несомая ласковыми волнами. Впрочем, покупной фасад ничего не менял: душой я принадлежала народу-изгнаннику, чьи мужчины истреблены, чья честь попрана. Арабское происхождение и воспитание, зов Палестины – вот что держало меня, подобно якорям. Я увлеклась историей – искала в книгах данные, которые совпадали с услышанным в детстве от хаджи Салема. Так прошел еще год. «Что бы ни было у тебя на сердце…» Я не давала чувствам прорваться – пока однажды в пять утра не зазвонил телефон. Полусонная, я взяла трубку.

– Слушаю.

– Алло, – с акцентом произнес мужской голос. – Амаль?

– Эйва, – ответила я, уже догадавшись, с кем говорю.

Сон как рукой сняло.

Мужчина усмехнулся – этот звук я узнала бы при любых обстоятельствах. Так всегда бывало: смешок