Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

города проник в машину. От уличных лотков несло расплавленным сыром и мясом из длинных сэндвичей-хоаги, жирной масляной картошкой, сюда же примешивалась вонь бензина и выхлопных газов. С готовностью я вдыхала эту смесь, потому что чувствовала в ней непоправимость собственной оторванности от палестинской глинистой почвы, что растит непорочные белые лилии, а весной зажигает благоуханное, хрупкое беловатое пламя на камфорных деревьях.

Лизина мама, Анджела Хаддад, вполголоса перечисляла достопримечательности: вот Музей искусств, вот памятник Уильяму Пенну, вот Ратуша, вот Индепенденс-Холл… Названия ничего для меня не значили. Анджела держалась, будто палку проглотила, ее длинные пальцы крепко сжимали руль «Мерседеса». Элегантность как бы одевала ее в доспехи, несмотря на небывалую щедрость и ласку по отношению ко мне, при Анджеле я не могла вздохнуть свободно.

– Мама, а папа на этой неделе приедет? – вдруг спросила Лиза.

Ее отец жил со своей подругой, а бывшую семью навещал от случая к случаю. Как такое возможно, просто не укладывалось у меня в голове – но только до знакомства с этим человеком. Рослый, развязный, одно слово – выскочка, он женился на Анджеле – богатой наследнице, а поскольку по натуре был блудником, то и взялся спускать денежки на женщин. Члены элитных мужских клубов Филадельфии признавали, что по части обольщения ему нет равных.

– Стало быть, Лиза, она – новый проект твоей мамы? – спросил он однажды, приехав, чтобы «вывести дочку проветриться», и кивнул на меня.

– Познакомься, папа, это Амаль, – сказала смутившаяся Лиза.

– Привет, Омар. А я Милтон Доббс.

С этими словами он подал мне руку – и я ее пожала.

– Что мне всегда нравилось в твоей матери, солнышко, так это ее старания спасти мир. Потому-то я на ней и женился.

Произнесено было громче, чем надо, чтобы слова достигли ушей Анджелы, которая демонстративно стояла за кухонным столом спиной к бывшему мужу.

– Нет, ты женился на мне ради денег, – с сухим безразличием возразила Анджела.

– Не знаю, милая, не знаю, – сказала она дочери в тот первый день в «Мерседесе»; назвала еще несколько достопримечательностей и подытожила: – А вот это, Амаль, твой дом на следующие три недели – или на больший срок, если захочешь.

«Мерседес» уже замедлялся, поскольку свернул на длинную подъездную аллею.

Очутившись у двери, я вытаращила глаза: огромность дома была за гранью моего воображения. От этих просторных, безупречно чистых комнат прямо-таки разило деньжищами; неужели, недоумевала я, Лиза и ее мать живут здесь только вдвоем (приходящая домработница не в счет)?

Самое сильное впечатление от первой ночи в Штатах оставила кровать. Впервые я спала в настоящей постели – не на матраце, не на койке. Я вытянулась во всю длину, раскинула руки и ноги; белоснежное льняное белье и пуховое одеяло баюкали меня, подобно морским волнам, впитывали усталость, вызванную разницей в часовых поясах. Над кроватью висел постер: мужчина в кожаной куртке нараспашку, в непристойной позе. Лиза сообщила, что это «Фонз»[19] и что она от него без ума. К стене был прислонен небесно-голубой велосипед фирмы «Швинн» – новейшая модель, подарок, купленный Анджелой. Она же в течение нескольких дней научила меня кататься.

Лежа в просторной постели, я инстинктивно ощупывала свой шрам. Наверное, я хотела таким способом удержаться по эту сторону реальности. Вот я окружена роскошью, передо мной кипящий, искрящийся мир, и возможностей в нем ровно столько же, сколько подводных камней. Я начинаю новую жизнь. Но прошлое остается со мной – как этот уродливый кратер в моем боку.

В Филадельфии богатство соседствовало с нищетой, и на эти контрасты я смотрела, не отклеивая от лица виноватой улыбки. Ничего общего не было у меня ни с теми мужчинами и женщинами, которые важно шли по своим делам, ни с теми, кто валялся в полузабытьи на городских тротуарах. Я восхищалась американцами: самоуверенность не покидала их ни в супермаркете, ни по дороге на работу, ни на террасах ресторанов, где они под болтовню угощались изысканными кушаньями. Мне, жалкой, чужеродной, страстно хотелось влиться в их среду.

Анджела помогала мне с бесчисленными анкетами для учебы в Университете Темпл. Подумать, сколько требовалось бумаг – и для получения страховки, и для записи в библиотеку, и чтобы оформить пропуск… Однако с помощью Анджелы я успела все подготовить прежде, чем начался учебный год, и перебралась в общежитие.

Некая Илана Риверс, девица со своеобразным чувством юмора и впечатляющим бюстом, отличилась – спросила у комендантши, не нужен ли ее грудям особый пропуск. Весь первый семестр она была как переходящий приз для парней-старшекурсников и по этой причине получала приглашения на все крутые студенческие вечеринки. Помню, как под утро она шумно вваливалась в спальню. Со мной она не общалась, а если и говорила обо мне в третьем лице, то называла не иначе как «арабкой» или «замотанной».

Однажды вечером я случайно видела, как Илана в коридоре пыталась соблазнить юного разносчика пиццы. Ошарашенный ее похотливостью, парень так и стоял с выпученными глазами и раскрытым ртом, и я не удержалась – хихикнула.

Илана живо обернулась.

– О мой бог! – Последовал фальшивый хохот. – Арабке смешно!

Моя веселость мигом угасла, уступив место страху, ведь Илана подошла ко мне вплотную.

– У тебя секс когда-нибудь был? – спросила она сладким голосом.

Я оцепенела. Я даже никогда не целовалась с юношей. К счастью, за спиной у меня раздался голос, полный отвращения:

– Боже, Илана! Да уймешься ты когда-нибудь?

Это была Келли Мейсон с медицинского факультета – мы пересекались на занятиях по биологии.

– А что такое? Я просто пытаюсь завязать беседу, – не смутилась Илана.

Келли заслонила меня собой и после секундного противостояния с Иланой увела прочь. Больше Илана ко мне не цеплялась.

Если не считать тех редких случаев, когда мы с Келли вместе обедали, первый университетский год я провела под знаком изолированности и напряженной работы. Если мой акцент и не был истинной помехой для общения, то сама я думала, что в нем-то все и дело. С целью заговорить как положено я каталась на велосипеде по городу, слушала чужую речь. Все мои попытки выйти из-за кулис на сцену социальной жизни были неуклюжи, а потому их либо игнорировали, либо встречали презрением. Я осталась наедине с книгами и в результате за осенний и за весенний семестры получила в качестве среднего балла твердую «четверку» – очень неплохой приз.

Я все-таки нашла свое место – вписалась в маленькую компанию. До конца учебы мы в складчину снимали ветхий трехэтажный коттедж в