Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Перед трапезой мы были обязаны построиться в тесном дворике, под дверью столовой, и не абы как, а в пять шеренг, да еще и на определенном расстоянии друг от дружки. Мы воспринимали требование мисс Хайдар как разновидность маразма, пока не изученную медицинской наукой. В самом деле, эта женщина, не жалея времени, измеряла интервалы между девочками в каждой шеренге. Зимой это было невыносимо для всех, кроме трех счастливиц, которым удавалось занять места возле трубы. Толстая – тридцати дюймов в диаметре – эта труба тянулась вдоль стены; через нее из кухни выходил горячий пар, так что девочка, стоявшая у одного из ее боков, имела источник обогрева и не страдала, пока мисс Хайдар разглагольствовала, помахивая указкой. Моя неуклюжая медлительность не давала мне раньше других подскочить к восхитительной вожделенной трубе; за четыре года я так и не привыкла трижды в день по полчаса находиться на холоде.

Только раз мне удалось погреться, да и то не потому, что я проявила расторопность. Просто в один особенно зябкий вечер Дрина пожалела меня, и без того простуженную, и велела младшей девочке, Сонье, уступить мне место. Я заняла его с благодарностью, но и возле трубы меня трясло и лихорадило все полчаса, прежде чем нас впустили в столовую ради кусочка колбасы на ломтике хлеба и целого моря чая.

Конечно, заботами Лейлы я выздоровела – помогли ее травяные настои и холодные компрессы. Ни одна из нас не удивилась и даже не огорчилась, когда Лейла объявила, что после выпускного примет христианскую веру и уйдет в монастырь – тот самый, где жила сестра Клэйри. Дрина, правда, решила, что у Лейлы временное помешательство, но та и впрямь вступила в орден кармелиток, посвятив себя Богу и девочкам-сиротам – потому как отнюдь не пустовал приют, где, под защитой каменных стен и под строгим надзором мисс Хайдар, состоялось наше взросление.

Если бы не снадобья Лейлы, ходить бы мне стриженной наголо. Все дело в гнидах. Первого числа каждого месяца нас проверяли на вшивость. И вот за несколько дней до проверки мы, в страхе перед бритьем, помогали друг другу избавляться от гнид. Выстраивались в очередь перед банками с керосином, бросали туда выловленных тварей. Лейла лично осматривала мою голову. Ясмина, наша доморощенная изобретательница, сконструировала так называемый белый гребешок; одним взмахом он выхватывал сотни гнид, и благодаря ему мои длиннющие волосы так и не узнали, что такое машинка для стрижки.

Зато печальная участь постигла хорошенькую шатенку по имени Суад. После окончания школы она собиралась замуж. Волосы у нее были восхитительные, до самого пояса – и вдруг мисс Хайдар заявляет, будто Суад – вшивая. Нам же оставалось только слушать мольбы и жалобы Суад и глядеть, как падают на пол пряди ее каштановой гривы. Дрина считала, что мисс Хайдар просто завидует Суад, а вшей у нее никаких нет.

– Девчонка замуж выходит – где уж нашей старой кошелке такое вынести? – сказала Дрина, и мы с ней согласились.

В числе великих изобретений Ясмины был «язык-З», нечто вроде «поросячьей латыни», с той разницей, что между согласных мы произносили звук «з». Мы наловчились довольно бегло болтать на этом тайном языке – к ужасной досаде мисс Хайдар, которую мы высмеивали, особенно издеваясь над ее тучностью и носом – в переносице вроде нормальным, ближе к ноздрям переходящим в клоунский.

Отношения, которые я построила в приюте, составляют основу самых дорогих воспоминаний моей юности. Разумеется, ни с кем из девочек мне не удалось повторить ту особенную дружбу, что родилась между мной и Худой. Нас связывало общее детство, шесть дней кошмара в кухонном подполе; нас связывало сестринство, равноценного которому я больше не знала всю мою жизнь. Но судьба оторвала нас друг от друга, направила по разным тропинкам.

Всего один раз смогла Худа проведать меня в приюте. Хотя добраться до Иерусалима было непросто, Худе это удалось. В феврале семьдесят третьего она, в сопровождении Усамы, приехала ко мне, сообщила, что ждет первенца. К тому времени их с Усамой любовь расцвела, достигла уровня полного единения (мне еще не понятного); а новая жизнь, что зрела во чреве Худы, словно освещала эту пару надеждами и посулами.

В красавице, по сравнению со мной – взрослой женщине, я не сразу смогла узнать подругу детских лет. Худа выглядела соблазнительной, нездешней – наверное, из-за своих полутигриных глаз. Впрочем, верность и кротость, ей свойственные, были выразительнее экзотической красоты; открытый взгляд как бы притягивал всякого. Даже десятилетия спустя, когда на Худиных щеках пролегли глубокие следы Времени, когда оно, суровое, записало свои сказания на лбу моей подруги, ее лицо приковывало внимание. Каждый искал в нем тайну, не сомневаясь, что тайна существует, прячется в глазах с янтарными крапинами. Худа не представляла, до какой степени хороша собой, и от этого была еще краше.

– Как же мне тебя недостает, – сказала она, едва сдерживая слезы.

Именно в это мгновение я впервые почувствовала прохладу собственного сердца и обнаружила, что внутри меня, на стенах души, твердеет цемент. Я успела подумать: «Вот и с мамой было так же». Страх объял меня: неужели я способна столь легко расправляться с болью утрат и разлук? И я шагнула к подруге детства, придушила свою догадку, а заодно и всхлип, уткнувшись в плечо ей, тоже плачущей. Худа плакала, потому что любила меня, потому что после моего отъезда в ее жизни образовалась пустота. Я плакала, потому что, в свою очередь, любя Худу, отдавала себе отчет в недостаточности любви.

Стараясь умерить энергичность юного галопа, которым я двигалась по жизни, полной потрясений, я выучилась мириться с каждой данностью. Для этого надо было рушить прежние связи – и я их рушила, пусть и бессознательно. Все детство и отрочество я тешилась пустыми упованиями, тосковала по неведомой мне родине, потому что этой тоской был окрашен пейзаж, в котором я взрослела. Удивительно ли, что и люди, и события казались мне только вехами? Ничто не могло считаться данным навсегда или хотя бы надолго – ни родители, ни братья с сестрами, ни дом, ни даже собственное тело, столь уязвимое для пуль. Я давно свыклась с мыслью, что однажды потеряю все, что мне дорого, и всех, кто мне дорог, – в том числе и Худу. Я поняла это в ее объятиях и в тот день, как последняя эгоистка, оплакивала себя,