Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

уже после того, как не стало мамы, я изумилась этой детской неулыбчивости. Папа смотрит со снимка открыто и по-доброму; общее впечатление, что он-то как раз улыбается, только не губами. Улыбка – в его глазах. С ним рядом мама; безупречность осанки, похоже, дается ей без труда, глаза бездонны – впору утонуть. Юсеф, дурачась, выставил вперед ногу; правый уголок его рта уже дрогнул, готовясь выпустить улыбку – она всегда зарождалась в этой точке, только потом добегала до левого уголка. Из нас четверых Юсеф выглядит самым довольным, самым эмоциональным, самым обаятельным.

После шестьдесят седьмого года мы уже не ездили в Иерусалим. Сначала такое путешествие означало большие трудности, а потом этот город и вовсе стал для нас запретным. В первый же день оккупации израильтяне бульдозерами снесли целый квартал, называемый марокканским, где было около двух сотен старинных домов. Семь тысяч жителей получили приказ освободить территорию; на сборы им и двух часов не дали. Мусульмане и христиане, греки и армяне вместе смотрели, как конфискуют нажитое ими добро. Многие из них покинули родину, другие остались, приговоренные к прозябанию в гетто.

Амму Джек попросил таксиста довезти нас до местечка под названием Вади-Хильве, что на Елеонской горе.

– Правда, мы малость отклонимся от курса, зато ты увидишь город с выгодной точки, Амаль, – пояснил амму Джек.

Несколько минут спустя мы катили по узким улочкам – этаким коридорам среди высоченных каменных стен, от которых веяло библейским величием. Машина остановилась у ограды старого еврейского кладбища, неподалеку от гостиницы «Семь арок»[15], знаменитой своими видами на вечный город.

Иерусалим всегда бередил мою душу, как ни старалась я противостоять такому воздействию. Господь свидетель, в то время я ненавидела Иерусалим за человеческие жертвы, которые он принял как должное. Однако, когда я созерцаю его – на расстоянии ли или находясь в лабиринте его улиц, – мое сердце смягчается. Каждый дюйм здесь дышит верой, а лоно Старого города и его бока-окраины отмечены, как родимыми пятнами, вехами развития и датами гибели древних цивилизаций. На здешний песок ступали как богоизбранные, так и обреченные. Иерусалим бывал завоеван, разрушен и восстановлен столько раз, что кажется, будто самые камни его – живые существа, способные молиться и кровоточить. И в то же время Иерусалим дышит смирением. Здесь во мне поднимается чувство родства – твердая уверенность истинной палестинки в собственной неотделимости от этой земли. Земля владеет мной вне зависимости от того, кем она сама оккупирована, ибо корни мои надежно вросли в нее, и кости моих предков хранятся в ней. Мне ведом плотский жар, воспламенявший постели всех моих праматерей. Ведь я – семечко; я проросла из истории, бурлившей страстями. Я – дочь этой земли, и Иерусалим подтверждает мою к ней причастность более убедительно, чем пожелтевшие документы о праве собственности из земельного кадастра времен Османского владычества, или железные ключи от отнятых домов, или резолюции ООН, или вердикты сверхдержав.

– Недурное местечко, правда, детка? – усмехнулся амму Джек.

Я вымучила улыбку и пошла садиться в такси.

Было уже темно, когда мы прибыли на место. «Дар ат-Тифль аль-Араби», «Приют для арабских сирот» – так назывался пункт нашего назначения. Директриса, мисс Хайдар (образчик самообладания), встретила нас у калитки и провела к себе в кабинет, где не замедлила приступить к изложению истории приюта и перечислению его правил. Свет электрической лампочки позволял отчетливо видеть, как скисла мисс Хайдар, словно мы с амму Джеком загубили ее надежды.

Позднее я догадалась: при известии, что приют собирается посетить мужчина, в сердце мисс Хайдар неизменно вспыхивала яростная жажда любви. Увы, амму Джек оказался вовсе не ее героем. Просто тогда мы с ним не поняли, чем вызвана ее унылая мина.

– Наш приют был основан мисс Хинд аль-Хуссейни, – заговорила мисс Хайдар. – Той, что происходит из иерусалимской ветви этого клана.

Подчеркивая слово «иерусалимская», мисс Хайдар вскинула бровь.

Члены клана Хуссейни столетиями занимали ведущие посты в Иерусалиме. В сорок восьмом году, когда Израиль захватил большую часть палестинских земель, мисс Хинд, богатая наследница, оставалась незамужней.

Она жила в краснокирпичном особняке по соседству с собственным отелем, где селились высокопоставленные персоны вроде лордов и дипломатов, а также поэты; это было до того, как Израиль оккупировал Иерусалим. В апреле сорок восьмого сюда, в восточную часть города, забрели трое осиротевших детей. Все в крови, они блуждали по улицам, пока неизвестный не привел их к порогу мисс Хинд. Дети оказались беженцами из Дейр-Ясин, селения неподалеку от Иерусалима. Они выжили в резне, устроенной еврейскими боевиками; тогда погибло более двух сотен палестинских мужчин, женщин и детей. Мисс Хинд взяла маленьких бродяжек под опеку. Шли недели, отмеченные новыми преступлениями израильтян; новые сироты прибивались к дому мисс Хинд. В итоге ее распоряжением соседнее здание перестало функционировать как отель. Сначала оно просто давало кров сиротам, вскоре официально стало приютом, а затем и школой-интернатом.

Мисс Хайдар была среди первых воспитанников; мисс Хинд Хуссейни, так и не вступившая в брак, удочерила ее. Впрочем, мы с амму Джеком не удостоились услышать эту историю. Мисс Хайдар ограничилась тем, что самодовольно назвалась дочерью мисс Хинд. О трагических обстоятельствах удочерения я узнала в первые же школьные дни от своих новых подруг.

Мисс Хайдар имела суровое, неумолимое сердце. Ее малый рост восполняли туфли на высоченных каблуках, в которых она ходила грациознее, чем, наверное, могла бы ходить вовсе босой. Будто она с детства не обучена ступать на землю иначе как на мысочках. Волосы она красила хной; кроме них, все в ней наводило на мысль о жесткости. Эти рыжие волны обрамляли сверх меры напудренное лицо с глазками-буравчиками, которые, казалось, не видели ничего за прочными стенами приюта.

– Учиться в нашей школе – большая удача и честь, – отчеканила мисс Хайдар, прожигая меня взглядом. – Другие семьи платят, и немало, за науки, которые преподаются здесь их дочерям.

Имелись в виду девочки, которые после уроков возвращались домой. У своих новых подруг я переняла словечко «приходящие». За четыре года ни с одной из «приходящих» дружбы не получилось. Мы, «приютские», клянчили у них мелочь и еду, а иногда то и другое добывали угрозами. И вообще, как дружить с теми, у кого новые туфли, школьная форма с иголочки и полно других вожделенных, недоступных нам, сиротам, признаков «нормальности»? По иронии, само наше существование зависело от «приходящих», ведь школа содержалась, вкупе с пожертвованиями международных благотворительных организаций, еще и на деньги, которые платили родители этих счастливиц.

Главный корпус представлял собой великолепное пятиэтажное здание