Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Будущему, Амаль, нечем дышать в лагере беженцев. Здешний воздух слишком спертый, любые надежды в нем гибнут от удушья. Тебе выпал шанс вырваться из этой сонной трясины. Так не пренебрегай же им.

– А если я не хочу уезжать из Дженина?

– Значит, мой долг – переубедить тебя. Однажды я воссоединюсь с твоим отцом, моим старшим братом. Когда это случится, я буду рад сообщить ему, что направил его дочь по нужной дороге – той, которую он сам выбрал бы для тебя, Амаль.

Другие аргументы амму Дарвишу не понадобились.

Глава 22. Отъезд из Дженина

1969

Друзья и родственники набились в дом-коробку, где я оставалась единственной обитательницей, запрудили соседний тупичок. Эти люди пришли, чтобы устроить мне подобающее прощание – с поцелуями и объятиями; церемония растянулась на несколько часов. В удушливом зное лета маминой смерти мы с Худой не разнимали рук с того момента, как возле дома появились первые провожающие. Потные наши ладони представляли собой надежный замок, но пришлось его разбить, когда амму Джек повел меня к желтому такси. Усама тоже там был – держался подле Худы. Всякий раз, когда он смотрел на нее украдкой, наши ладони влажнели, налитые соком тайны, подвластной религиозному запрету, который не позволял Усаме даже такой малости, как поцелуй в щечку.

Жена амму Дарвиша вернулась. Они уже ждали, чтобы одарить меня напутствиями, а пятеро их детей бегали тут же.

– Учись прилежно и не уклоняйся от салятов, – шепнул амму Дарвиш, легчайшим, как перышко, поцелуем скрепляя дивную связь, которую мы с ним построили всего несколько дней назад.

Амму хотел ехать со мной, проводить меня до школьного порога, но из лагеря свободно выпускали только иностранцев.

Умм Абдалла, прикладываясь губами к моему лбу, явила широту материнской любви, которой хватает всем и каждому. Хаджи Салем наставлял амму Джека: мол, внуши этим в приюте, чтобы как следует заботились об Амаль.

– Теперь небось не забудешь, что им сказать, – отчеканил хаджи Салем со всей суровостью, на какую был способен его беззубый рот, и погрозил пальцем.

– Да я уже забыл, хаджи, – поддразнил амму Джек.

– Ах ты ирландская морда! – выдал хаджи Салем и отвернулся, пряча улыбку.

Тетя Бахия уже вернулась в Тулькарм – с ней мы простились в день ее отъезда. Друзья и соседи взяли с меня слово, что я сообщу о любом затруднении.

– Чуть только что не так – сразу пиши, Амаль, слышишь?

– Да продлит Аллах ваши жизни в довольстве и радости, – отвечала я, благодарная.

Меня обнимали, проливая слезы, говорили «Да пребудет с тобой Всевышний», «Да осенит тебя Аллах своей милостью», «Вот и дожили – дитя к чужим людям отсылаем» и много чего еще. Круглолицая Ламия, на щеках которой уже подсохли дорожки недавних слез, вложила мне в руку два детских кубика.

– Возьми, – сказала она; в голосе сквозила горечь раскаяния, Ламия надавила на мои пальцы, чтобы они сомкнулись. – Я у тебя эти кубики из парты стащила.

Не иначе похищение случилось давным-давно, а может, Ламия обчистила не мою, а чью-нибудь еще парту; во всяком случае, я не помнила, чтобы хватилась кубиков. Тем не менее я поблагодарила Ламию. Мы с Худой обняли ее, и я мысленно хихикнула: то-то, наверное, Ламия вся извелась, ведь грабить сироту грешно.

Мы с Худой так и вцепились друг в дружку. Усама шагнул из толпы, стал посреди пыльной дженинской дороги – само терпение. Худа между тем шепнула мне на ухо, что родители Усамы назначили день, когда отправятся сватать ее. Больше всего на свете она мечтала нырнуть в спасительную реку любви; что ж, решила я, новость замечательная.

– Поздравляю тебя, Худа.

Я крепче обняла ее.

– Амаль, я буду тосковать по тебе. Ощущение, будто от меня половину отрывают, – всхлипнула Худа, тычась мне в шею.

Мы обе плакали, только Худа заливалась слезами, а я страдала по маминому примеру – молча, стиснув зубы. Нам казалось, что эпическая поэма нашей дружбы никогда не будет дочитана – столь прочно мы были связаны. Мы прожили ее строчка за строчкой, не разнимая рук. Скоро их придется разнять – и этот миг обозначит финал.

– Да что вы, девочки? Не расстраивайтесь! Встретитесь еще! – сказал амму Джек и махнул мне: мол, время вышло, давай садись в машину.

Мы с Худой отлепились друг от дружки, и я побрела к такси.

Разбитая долгим прощанием, покидала я Дженин. Малышня мчалась следом за такси, в клубах пыли. Я приникла к заднему окну; на моих глазах уменьшались те, кем я дорожила. Когда их фигуры растаяли вдали, я стала смотреть вперед, тиская в кулаке пару кубиков. Бедрам было жарко – виниловые чехлы на сиденьях успели раскалиться; казалось, таяла сама скорбь расставания. Этот факт потряс меня. Я попыталась вернуть горечь, столь сильную еще несколько минут назад, но не смогла: словно бы тюремная решетка оградила мои эмоции.

– Не верится, что я тебя с рождения знаю, – заговорил амму Джек, всматриваясь в мое лицо. – Разумом ты пошла в Хасана, твердостью – в Далию. – Он стал смотреть вперед. – Да упокоит Господь их души. Твои отец и мать были хорошими людьми.

«Их души. Во множественном числе».

Я молчала. Зубы сами собой сжались, челюсти напряглись. Я уронила несколько слезинок; впервые они пролились по маме.

«Что бы ни было у тебя на сердце, никто не должен об этом догадаться».

Мы ехали уже, наверное, больше часа. Когда вдали замаячила легендарная Храмовая гора, амму Джек, указывая на купол, произнес:

– Вот она.

Он говорил об Аль-Аксе, мечети, выстроенной на том месте, где пророк Мухаммад был вознесен на небеса после легендарного Ночного путешествия; именно в этой точке сходились все легенды Иерусалима. Мне помнится, как я стояла в стенах Аль-Аксы, подле одной из двенадцати массивных мраморных колонн, что окружают камень, с которого и вознесся пророк Мухаммад. Этот столп, чья высота взрывает границы детского воображения (а мне тогда было пять лет), остался среди моих главных впечатлений после семейной поездки в Иерусалим, которую родители предприняли в шестидесятом году, еще до того, как израильтяне взяли город под полный контроль. У мамы сохранилась фотокарточка: мы четверо – мама и папа, Юсеф и я – застыли на мозаичном полу, под золотым куполом. Это единственное семейное фото. Я держусь за папину ногу, скрытую дишдашей; кажется, что я специально подгадала момент, чтобы фотоаппарат запечатлел меня как полновластную собственницу моего отца. Хотя я и была крошкой, выглядела очень серьезно; обнаружив карточку