Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

дети, мы считали возвращение само собой разумеющимся – разве не одержана победа при Аль-Караме? То-то! Наши слова обнажали непритязательность наших надежд. «Мне бы настоящую кровать». «И чтобы солдат этих не было». «Хорошо бы игровую площадку». «Сад». «Велосипед». Составив свой список, каждая из нас отметила три главных желания, затем мы их сравнили. Худе больше всего на свете хотелось сидеть на морском берегу. «Я бы просто так сидела – плавать-то все равно не умею», – уточнила она.

Безыскусность самого горячего желания Худы навечно врезалась мне в память. При мысли о нем я плачу.

Шла телетрансляция парада фидаинов по улицам иорданского города Аммана; взрослые собрались группами в тех немногих домах, где имелись телевизоры. Самый легкий доступ к историческим кадрам можно было получить в кофейне «Бейт Джавад»; там-то за своим законным столиком и сидел хаджи Салем с амму Джеком О’Мэлли, покрикивая на тех, кто своими головами и плечами закрывал экран. Перед посетителями кофейни разворачивалась История. По всей Иордании шли стихийные митинги, сотни тысяч простых людей собирались вместе в знак солидарности, превознося мужество повстанцев. Женщины и дети бросали им цветы. Солидные мужчины со слезами на глазах пробирались сквозь толпу, чтобы расцеловать своих палестинских братьев. Торжества продолжались до утра. Во всех странах арабского мира мужчины выстраивались в очередь, желая вступить в Организацию освобождения Палестины. Многие дженинцы уже назавтра покинули лагерь с той же целью, но были арестованы израильтянами, у которых повсюду имелись доносчики.

Целый месяц мы сидели в лагере, как привязанные. Наконец на замусоренных дженинских улицах (среди прочих нечистот дотлевали нелепые списки девчачьих желаний) появился армейский джип, и через рупор было объявлено, что нам разрешено покидать дома. К этому времени о возвращении в школу мечтала даже Ламия.

Глава 21. Щепки

1969

Сидя на хлипком балкончике, мама и Умм Абдалла иногда поднимали головы над вязаньем, желая взглянуть, что делается вокруг; их пальцы при этом, не останавливаясь, работали спицами. Мама к тому времени была полностью погружена во мрак; атрофировались даже элементарные инстинкты, разум бросил тело на произвол постыдных казусов, и подгузники сделались ежедневной необходимостью. В чистоте свою несчастную подругу содержала бесконечно преданная Умм Абдалла.

Из маминых глаз выглядывали пустота и изнеможение, кожа сморщилась, вдохи и выдохи стали сопровождаться хрипами. В свой четырнадцатый год я вступала без родных, в оболочке покореженного тела. Жизнь, нестабильностью схожая с ртутью, не предлагала мне поводов питать какие-либо надежды. Изменница, она приголубила меня первой влюбленностью, помешательством на мальчишке, соблазнила всеми возможными девчачьими фантазиями, намекнула на скорое превращение в женщину. И тут же с жестоким безразличием набросила на меня изувеченную оболочку, сотканную на станке подозрительности из волокон заброшенности.

Часть моей гладкой, нежной кожи на талии была выдрана. Ангелы-хранители – эти ханжи, что, усевшись человеку на плечи, поучают его и докладывают Аллаху обо всех прегрешениях, – терзали меня беспрестанным «Тебя же предупреждали!». В итоге я уверилась, что ужас, заклеймивший мое тело, есть не что иное, как наказание за грех рукоблудия. И я низко клонила голову перед этими трепачами, готовая покорно шагнуть в вечное пламя чистилища.

Ничего у меня не осталось, кроме папиной мечты – той, на исполнение которой он откладывал гроши из своей жалкой зарплаты, надеясь скопить достаточно, чтобы его дети-беженцы получили образование. И я стала работать на эту мечту, хотя не имела ни выдающихся интеллектуальных способностей, ни даже особой тяги к знаниям. Из глупого списка сохранилось только желание быть любимой и свободной – как в те рассветные часы, что я проводила с папой.

В память о нем и в честь него, с целью воплотить его мечту, я теперь с жадностью хищницы читала учебники по истории, литературе, математике и естественным наукам. Ночами в качестве самонаказания, а также чтобы не сбавить темп в постижении наук, я ощупывала уродливый шрам – свидетельство того, что отныне я бракованный товар, на который не польстится ни один парень. Поскольку пуля выдрала изрядную часть мышц, я кособочилась еще довольно долго после выздоровления; понятно, что это лишь усугубляло мое чувство неполноценности.

Худа не отходила от меня, пока я была слаба; но потом я стала гнать ее прочь. Сейчас, терзаемая стыдом и чувством вины, могу признаться: тот факт, что тело Худы не попорчено ранением, бесил меня, я желала подруге испытать мои страдания. Мне требовался близкий человек в мире сварливых, проклятых, изуродованных, к которому я теперь принадлежала. Однако Худа не дрогнула перед моей грубостью. Она осталась при мне – верная, любящая; она даже не подумала обижаться.

Несмотря на ранение, у меня сохранилась привычка просыпаться до зари. Каждое утро я словно устраивала панихиду по папе, хотя моя память растеряла дорогие черты и папино лицо растворилось во времени. Папа стал табачным дымком со специфическим ароматом медовых яблок. Я читала и перечитывала произведения литературы, которые особенно любил папа. Если бы мне предложили сейчас составить список самых желанных материальных предметов, в нем были бы только эти книги с потрепанными корешками.

Непрочный клочок новой кожи я кутала в бумагу и чернила, безучастная к тому факту, что моя мать килограммами теряет вес. Я абстрагировалась и от маминого угасания, и от обысков, производимых грубыми, надменными солдатами, – а заодно и от своей лучшей подруги, Худы, и от романа, который разворачивался между ней и Усамой.

Обо мне заговорили как об удивительно прилежной ученице. Истек срок моего самоизгнания, и вышла я прямо под одобрительные взгляды взрослых. Меня хвалили еще и за безразличие к противоположному полу – думали, дело в набожности. Но я просто боялась, что меня отвергнут, и этот страх не был тайной для Худы. Покинув вечную мерзлоту своего злобного упрямства, я в очередной раз обрела твердую почву благодаря Худиной преданности. Мы возобновили дружбу ровно с той страницы, на которой она была приостановлена.

Пока я барахталась в стыде, налегала на учебу и усиленно раскаивалась, Худа познавала любовь. Теперь всему лагерю было известно, что она – невеста Усамы, и свадьба их не за горами. Расцветающая женственность четко обозначила скулы под кошачьими глазами в янтарных крапинках, сделала губы Худы более пухлыми, так что теперь почти незаметен был дефект ее улыбки – кривоватые передние зубки. Прежняя «девочка не от мира сего» превратилась в сущую Клеопатру с целой рекой шелковистых черных волос и чистейшей оливковой кожей. Усаме завидовали все городские парни.

Нам с Худой было по четырнадцать лет, когда душным июньским вечером мы