Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

обнаружили маму уже похолодевшей. Мы приблизились к ее постели на цыпочках, зажгли масляную лампу, что была прикреплена к стене. Как всегда в минуты растерянности, мы бессознательно взялись за руки. Мама лежала на боку – она всегда так спала; в пляшущем свете лампы подрагивала тень ее оцепенелого тела. Под окном кто-то прошел, и мы расслышали невнятную речь, в то же время запах смерти проник в наши ноздри. Речь и зловоние дали понять, что жизнь со смертью сшиты вместе на живую нитку. Мама умерла в одиночестве и нечистоте линялого матраца, брошенного прямо на пол, под хлипкой, голой стеной нашей лачуги, и только сонм родных призраков наблюдал ее уход.

Тихие слезы покатились по моим щекам. Оплакивала я не смерть этой безумной женщины, а свою маму, которая оставила это тело еще несколько лет назад. Чувствовалась горечь облегчения: теперь мама навсегда покинула мерзкий мир, надругавшийся над ее душой. Я плакала от тупых тычков вины: почему я не спасла маму, ведь можно было попытаться! Я плакала, ведь, несмотря на все старания, не видела в этом усохшем трупе ту женщину, чье чрево дало мне жизнь. А еще я плакала из-за неотвратимости скорбного «завтра» на бесплодной земле, устланной телами тех, кого я любила. Худа плакала от жалости ко мне. И только Умм Абдалла, уложившая свою подругу спать и явившаяся утром, чтобы обиходить ее, плакала по Далии. Одна Умм Абдалла знала, что за душа жила в изможденном теле, над которым мы лили слезы.

Между мной и мертвым телом зависло воспоминание об одном эпизоде, точнее, уроке. Далия научила меня, как перемещать младенца в материнской утробе. Тот конкретный младенец был обречен – в этом никто не сомневался. Его мать, вероятно, тоже – тут мнения звучали разные. Но вот пришла Далия.

– Пришла повитуха Умм Юсеф со своей дочерью, Амаль, – объявил кто-то, и мы поспешно вступили в дом роженицы.

Пока она тужилась без толку, мы ждали разрешения покинуть свое жилище – ведь дело было вечером, во время комендантского часа. Разрешение мы так и не получили и вышли тайком; при маме были ее специальные ножницы, которые она спрятала под сауб. Роженица вконец обессилела, изгоняя криками боль, пытаясь спугнуть смерть, наметившую себе в жертву ее дитя.

Тесная комната была слабо освещена; пахло так, как всегда пахнет при родах. Женщина стонала на кровати. Далия положила одну ладонь ей на лоб, другую – на живот и начала молиться.

– Дыши, дитя. Отдайся в руки Аллаха. Лучшего места, чем Его объятия, тебе не сыскать. Дыши!

Мамино спокойствие передалось и мне.

– Давайте-ка ее приподнимем, – сказала мама, кивая на меня.

Тетка роженицы присоединилась к нам, и нашими утроенными усилиями бедная страдалица была уложена ногами на подушки – так, что ее голова и верхняя часть торса свешивались вниз с постели.

– Ребенок неправильно лежит; возможно, его душит пуповина, – объяснила мама, – но мы исполним волю Аллаха. – Она обернулась к собравшимся и велела: – Выйдите вон и молитесь; если что-нибудь понадобится, мы позовем.

«Мы – она и я».

– Руки положи вот сюда, Амаль, – наставляла мама. Сама она прижала ладони к беременному животу с другой стороны. – Теперь закрой глаза. Дождись, пока дитя шевельнется, и с той секунды пусть Аллах направляет твои руки.

Меня жуть взяла, но наставления прозвучали куда как ясно. «Что бы ни было у тебя на сердце, никто не должен об этом догадаться». Мурлыча себе под нос, будто утешая младенца, мама стала массировать живот роженицы. Казалось, прошла целая вечность – но вот младенец шевельнулся.

– Теперь помогай мне, Амаль. Руками делай вот так, – распорядилась мама, по-прежнему невозмутимая, и продолжила свое мурлыканье.

Роженица стонала, но была уже почти спокойна. «Дыши, дитя». Я глубоко вдохнула, и мои ладони задвигались по животу, следуя за младенцем. Мама сидела напротив меня, занятая тем же. Наконец, мы его подготовили.

Вошли женщины.

– Ваши молитвы оказались не напрасны, – сообщила им мама. – Но самое трудное сделала моя дочь.

И добавила, глядя на меня, полускрытая огромным животом:

– Ты, Амаль, выправила положение ребенка во чреве.

Мама широко улыбнулась, гордая мной и собой, встала, шагнула ко мне и поцеловала меня в лоб.

Как могла я забыть тот день, почему он вспомнился именно сейчас, когда мама уже мертва? Далия меня любила. Как я могла усомниться в ее любви?

– Аллаху акбар.

Похоронная процессия остановилась на кладбище. Предавали земле мою маму – щепку, отесанную жизнью, то, что осталось от неудержимой юной бедуинки по имени Далия, которая возвещала свое приближение мелодичным звоном ножных браслетов. По обычаю, мужчины и женщины поминали умершую отдельно друг от друга, но амму Дарвиш не присоединился ни к одной из групп. Прикованный к своей инвалидной коляске, он скорбел всем сердцем и не таил этого. Амму Джек О’Мэлли искренне переживал смерть Умм Юсеф.

– Помню твою маму совсем молоденькой. Сама почти девчонка, а сердце уже вдребезги, младший-то сынишка сгинул, – заговорил амму Джек. – Славная была женщина. И отец у тебя – дай бог каждому. Прими мои соболезнования, Амаль. Аль-ба’ийя фи хайатик.

Амму Джек был чужд церемоний, а невзгоды принимал со смирением. Говорил без обиняков, но не от простоты, о нет – напротив, его отличал острый ум, и образование он имел превосходное. Он сделал правдивость своим кредо; тот факт, что он не терпел раздоров, снискал ему глубокое уважение как палестинцев, так и оккупантов в израильской военной форме.

Мы считали амму Джека ирландским палестинцем, ведь он улетал в Дублин всего раз в год, повидаться с дочерью, а в остальное время делил с нами убожество лагерной жизни. Арабский он знал как свой родной язык, только интонация в конце каждой фразы у него неизменно стремилась вверх, и поэтому утверждения звучали как вопросы.

– Привет, деточка, – обратился он ко мне через несколько дней после похорон. – Приходи сегодня вечером к амму Дарвишу – есть разговор. Придешь, солнышко?

Джек говорил со мной по-английски. Сначала потому, что хотел закрепить хваленую беглость, о которой узнал от моих учителей, затем – чтобы я могла совершенствоваться в этом языке.

– Твой инглизи становится ахсан, верно? – спросил он, по обыкновению перемешивая английские и арабские слова.

– Да, мой английский становится лучше.

– Прекрасно!

Он усмехнулся и закашлялся.

Что они там затеяли, в доме амму? Какой еще у них ко мне разговор? И кстати, кто это – «они»? Еще не зная, что меня ждет, я заранее страшилась. И не без причины. Ведь кто я для