Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Несколько часов я изнывала от тревоги и гадала, как спастись от замужества, чтобы (это была лишь одна из причин) не сгореть со стыда, когда супруг обнаружит мой уродливый шрам. Даже думала о побеге. Впрочем, я не дерзнула бы таким способом нарушить традиции своего народа. Тем более что меня неминуемо поймали бы если не солдаты, то обитатели кибуцев. В Израиле стартовали масштабные конфискации земель, центры палестинской жизни преобразовывались в сугубо еврейские поселения. Раз бегство отменяется, думала я, можно симулировать душевную болезнь. Ну или какую-нибудь другую – выбор широкий.

К вечеру я совершенно извелась, заранее смирилась, приняла поражение. Вместе с Худой, держась за руки, мы дошли до дома амму Дарвиша. Худа осталась в переулке, а я робко приблизилась к железной двери и шагнула во внутренний дворик, где меня ждали амму Дарвиш, хаджи Салем и Джек О’Мэлли. Они расселись на полу, подложив подушки, по очереди прикладывались к мундштуку кальяна и крохотными глоточками прихлебывали кахву из миниатюрных чашечек. Тут же бродили куры, но никто их вниманием не удостаивал. Сахар к кахве не полагался. Таков наш обычай – не есть сладкого, когда в доме траур. Иными словами, кофейная горечь была данью памяти моей маме. Я тогда везде и всюду ходила босиком; эта привычка довела кожу на моих пятках до твердокаменного состояния, провоцировала встречных вместо приветствия задавать мне вопрос: «Где твоя обувь, дитя?», выражая одновременно жалость и брезгливость – эмоции, приберегаемые для тех, о ком не заботятся родители.

– Разуйся, Амаль, и садись с нами, – услышала я.

Сказано было прежде, чем говоривший заметил: я и так разута.

Шажок за шажком, я двинулась по плиточному полу. Темнота уже легла на Дженин, и свет двух ламп трепетал, разбиваемый крылышками мотыльков и комаров.

Боковым зрением я заметила женский силуэт. Ко мне, простирая руки для объятия, восклицая «Здравствуй, деточка!», спешила хальту Бахия, мамина старшая сестра.

Жила она в Тулькарме, а в соседнем кибуце нашла место домработницы. Она поспешила в Дженин, как только услышала горестную весть. Но, хотя до лагеря беженцев было всего десять миль, тете Бахии понадобилось три дня, чтобы их преодолеть. Дважды ее «разворачивали» на КПП. Прошла она только с третьей попытки. Тем временем похороны уже состоялись; поняв, что не сможет поцеловать на прощание свою младшую сестру, тетя Бахия обрушила проклятия на израильских военных.

Я никак не ожидала увидеть ее здесь, но тем сильнее обрадовалась. Между мамой и тетей Бахией было почти колдовское внешнее сходство: красота одного и того же типа по-разному расцвела в каждой из них. Мамина изысканная нездешняя прелесть казалась отшельницей в зачарованном замке. А в тетю Бахию можно было влюбиться с первого взгляда – она пленяла сердце прежде всего искренним, спонтанным, громким смехом, поводы для которого находила повсюду. Сила земного притяжения, солнечные лучи и время проделали свою работу над лицами моих мамы и тети; тяжкий труд, роды, нужда оставили свои следы. Но их лица даже увяли по-разному. Тетя Бахия словно приноровилась к своим морщинам, научила их выражать радость и боль, так что они появлялись и разглаживались согласно с ее настроением, затейливо обрамляя природную доброту. Ее губы прятались в гнездышке тонких складочек, которые при улыбке ползли в стороны, и лицо раскрывалось подобно цветку орхидеи. В мамином случае морщины казались чем-то посторонним на лице, будто ее красота была неподвластна переменам и внешним влияниям. Морщины были как тюремная решетка, за которой угадывалась вечная скорбь об утраченном – бесценном, отнюдь не погибшем. Эта скорбь жаждала и не могла вырваться на волю.

– Садись, йа бинти.

Хаджи Салем поднял руку, явив неровный овал потного пятна под мышкой на хлопчатобумажной дишдаше, и указал мне, куда сесть. Я несмело опустилась на подушку между ним и амму Дарвишем, который понуро сидел в вечной своей инвалидной коляске, такой старой, что с одного боку ее подремонтировали веревками и скотчем. Фуад, младший из моих кузенов, заболел, и ему отвели общую комнату, где малыш метался в жару. Вот почему нам пришлось расположиться во внутреннем дворе без крыши, где нас одолевали комары. Амму Джек О’Мэлли сидел по другую руку от хаджи Салема; по обыкновению, с мальчишеской неуступчивостью эти двое препирались насчет того, чья очередь приложиться к кальяну.

– Ах ты треклятый ирландец!

– От треклятого палестинца слышу!

Оба засмеялись, явив в случае с хаджи Салемом беззубый провал рта, в случае с амму Джеком – веер слюнных брызг.

Эти люди собрались, чтобы решить мою судьбу; сомнений тут быть не могло.

– Амаль, да продлятся дни твои. Мы скорбим вместе с тобой, – начал амму Дарвиш.

Выразив соболезнования, он предложил мне жить в его семье. Я могла остаться с родным дядей, который ради грошового заработка выдувал из стекла разные фигурки и сбывал их туристам. Инвалидная коляска, пусть и ненавистная, привлекала покупателей.

– Ты моя родная племянница, и я все для тебя сделаю, – сказал амму Дарвиш. Слова шли от сердца.

– А хочешь, поедем со мной в Тулькарм, – вмешалась тетя Бахия, для которой кровные связи значили ничуть не меньше.

Имея дома пять ртов, тетя Бахия была готова взять на себя ответственность за дочь сестры.

В качестве третьего варианта мне предложили поселиться в Иерусалиме у амту Сальмы, чья семья когда-то спасла Перлштейнов.

Амму Джек подался ко мне, оттесняя хаджи Салема, скользя взглядом своих крошечных голубых глаз по хаджи Салемовой плеши.

– Есть и еще один вариант, Амаль, – произнес амму Джек, и я замерла под его пристальным взглядом.

Да что я – куры и те прекратили возню, вода в кальяне перестала булькать – словом, каждый объект в поле зрения амму Джека О’Мэлли как бы затаил дыхание. Амму Дарвиш откашлялся. Хаджи Салем и тетя Бахия переглянулись и уставились в землю. Дальше говорить следовало амму Дарвишу.

– В Иерусалиме есть школа, куда тебя с радостью примут, – произнес он, одновременно убежденный, что это оптимальный выбор, и пристыженный, что сам не может предложить мне чего-нибудь получше.

– Но решение ты должна принять сама, – поспешно сказала тетя Бахия, опасаясь, что я усомнюсь в родственном великодушии. – Дом каждого из нас всегда открыт для тебя. Ты можешь приехать в любое время и оставаться сколько пожелаешь.

Амму Джек, не сменивший позы, не разжавший тисков своего взгляда, сообщил:

– В этой школе неплохо живется девочкам вроде тебя, Амаль. И преподавание там