Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

из известняка; арки дверей имели богатый орнамент, что характерно для традиционной палестинской архитектуры. В восточном крыле находились общие спальни – там жили воспитанницы от десяти до двадцати трех лет. В самом особняке были классные комнаты, где я изучала биологию, математику, географию, арабский, немецкий и английский языки, а еще Коран. Балкончики глядели на просторный двор с одинокой, потрепанной баскетбольной корзиной; столб, на котором развевались эти веревочные лохмотья, стоял в дальнем углу двора, затеняемый древним плющом, что взбирался по стене, подчеркивая ограниченность пространства.

– Возьми свои вещи и следуй за мной, – распорядилась мисс Хайдар, величественным жестом указав на мою сумку. – А мистера Джека я попрошу покинуть эти стены.

К этому новому прощанию я была не готова. Сердце мое дрогнуло, плечи поникли. Я упала на колени, и слезы закипели на невидимой для других стороне моих глаз – но не пролились.

– Не уходи, амму Джек! – взмолилась я.

Он, большой, грузный, с усилием наклонился, чтобы видеть мои глаза, и дрожащей рукой вытер лоб. В другой руке у него был сверток – газетная бумага, коричневый скотч.

– Напрасно я раньше тебе это не отдал, – заговорил амму Джек тихим голосом. – Думал Юсефу вручить, да не смог – мужества в себе не нашел вернуться в тот день, когда на моих глазах эта вещь упала на землю.

Неловким жестом, от которого зашлось сердце, амму Джек сунул мне в ладонь газетный сверток.

– Я ничего не мог сделать, Амаль, – быстро сказал он, предвосхищая вопросы, которыми – он знал это – я засыпала бы его, развернув бумагу.

Мисс Хайдар между тем схватила меня за руку и дернула, буквально отрывая от амму Джека.

– Хватит! Уже стемнело, на улице находиться нельзя. Благодарю вас, сэр. Потрудитесь покинуть школьную территорию.

На винтовой каменной лестнице возрастом в триста лет стоял галдеж: здесь собралось три с лишним десятка девчонок, чтобы взглянуть на меня, новенькую. Я шла, ощупываемая их взглядами, стискивая в кулаке газетный сверток амму Джека и кубики, возвращенные Ламией, – жалкие осколки моей прежней жизни. Мисс Хайдар указала мне спальное место – странную металлическую конструкцию, которую она назвала «койкой».

Шестнадцать пар таких вот коек стояли вдоль стен сильно вытянутой прямоугольной комнаты, и все ее обитательницы, числом тридцать одна, удерживали мою персону в фокусе своего придирчивого внимания. Шестьдесят два глаза молча вершили суд, и я кожей чувствовала, сколь он строг.

– Девочки, покажите новенькой спальню и ознакомьте ее с правилами внутреннего распорядка, – велела мисс Хайдар и развернулась на своих каблучищах.

Тотчас я попала в осаду – и ушла в свою скорлупу. Ближайшая ко мне девочка, рыжеволосая, с прозрачной кожей и мягкой улыбкой, погладила меня по голове.

– Какие красивые волосы. Меня зовут Самра.

Скоро я узнала, что это имя служит неиссякаемым источником шуток, потому что по-арабски значит «смуглая»; вот уж точно не про Самру, чья макушка морковного цвета выделялась среди остальных голов, будто оранжевый мяч в ночном море.

– А тебя как зовут? – спросила Самра.

Я не ответила.

– Откуда ты?

– Почему ты такая грустная?

– Ты будешь со мной дружить?

– Хайдар уже зачитала тебе свой дурацкий доклад?

– Ты сирота, как и мы?

Вопросы сыпались градом, и, поскольку ответов не было, девочки взялись отвечать себе сами.

– Конечно, она сирота – это и дураку ясно!

– Ее зовут Амаль. Я слышала, как Хайдар о ней по телефону говорила.

– Держи карман, кривозубая, – станет она с тобой водиться, как же!

– Хайдар – настоящая дрянь.

Тут раздался властный голос – видимо, говорившая, хорошенькая смуглянка, чьи черные волосы покрывали плечи подобно шелковому платку, – урезонивала остальных на правах старшей.

– Да отвяжитесь от нее! Ей и без вас тошно! Присосались, как пиявки! Оставьте человека в покое!

Шелковолосую смуглянку послушались. Так я познакомилась с Муной Джалайта, которая стала мне любимой подругой. Перед уходом Муна сообщила, что в приюте совсем неплохо живется, и обещала сдерживать девчачий натиск, сколько сможет. Затем, улыбнувшись, она исчезла.

И вот я осталась одна – глаза красны от напряжения, разум смущен кульбитами судьбы. Газетная бумага хрустела, рвалась, крошилась в моих пальцах; под эти звуки я извлекла на свет хлипкую коробочку, в которой обнаружилась курительная трубка из древесины оливы. Я словно держала в руках непрочные воспоминания о баба. На мундштуке, которого годами касались усы баба, я заметила небольшую потертость; трубка хранила запах медовых яблок, ведь папа курил табак именно с этим ароматом. А еще в ней осталось папино затрудненное дыхание, которое он, открывая книгу, сбрасывал, словно пропотевшую дишдашу, чтобы ничто не мешало ему читать стихи мне – любимой дочери. Я тогда воображала, будто рассветы благоухают медово-яблочным табаком. Я легла на койку, подтянув колени к груди; да пребудет со мной баба в своей новой ипостаси, да исцелит мои раны этот едва уловимый дымный запах, да убаюкает он меня сегодня, в мою первую ночь в стенах иерусалимского приюта для палестинских девочек-сирот.

С амму Джеком я больше не виделась и не могла спросить, при каких обстоятельствах к нему попала папина трубка. Через два года, летом семьдесят первого, до меня дошла весть, что он умер во сне. На похоронах побывать не удалось: Дженин подчинялся комендантскому часу. Притом и денег на поездку не было. Но я узнала, что проститься с Джеком О’Мэлли собрались целые тысячи – такого удостаиваются только мученики. Амму Джека любили все, кто его знал, особенно беженцы, интересам и нуждам которых он служил в последние годы своей жизни. Пришли даже несколько израильских военных с дженинских КПП – они хотели выразить соболезнования дочери покойного (другой родни у амму Джека не было). Дочь прилетела из Ирландии, поскольку Джек О’Мэлли завещал похоронить себя на палестинской земле.

Хаджи Салем, не стыдясь, лил слезы. После смерти своего друга он перестал посещать кофейню «Бейт Джавад», где было выкурено столько кальянов, укрепивших дружбу, – редкое, удивительное явление, созданное из напускного брюзжания этими мужчинами, вынужденными стареть в бессрочной битве, цель которой – оставить юным душам мир, где будет чуть меньше горя и зла.

Глава 23. Приют

1969–1973

Муна Джалайта не обманула: в приюте оказалось не так уж плохо. Тем более с первых дней Муна стала опекать меня. Помню жаркую летнюю ночь на второй год учебы; воздух был тяжел от испарений, гудел жужжанием неугомонных насекомых. Надо мной на нашей общей двухуровневой койке маялась бессонницей Муна.

– Не спишь? – прошептала я.

– Уснешь тут, когда кругом сопят тридцать носов! – фыркнула Муна, свешиваясь