Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Нередко это были медикаменты – Лейла испытывала в них постоянную нужду, врачуя порезы и царапины сирот, которые шли к ней не только за пластырями, но и за утешением. Однако монашка дарила Лейле и шоколад, и прочие сладости, и Лейла делилась ими с Дриной, Ясминой, Муной и мной.

Чтобы мы не очень страдали от недоедания в Рамадан, сестра Клэйри каждый вечер появлялась у восточной стены приюта и через небольшой пролом передавала Лейле еще теплую кастрюльку. Об этих лакомых дарах мы молчали как рыбы. Уже к половине пятого мы были у пролома, хотя добрая монашка приходила только в пять. Мы ждали, ежась под февральским ветром, шутливо препираясь, чья очередь глядеть в пролом, не маячит ли вдалеке сестра Клэйри.

– Идет! – выдохнула я, увидев фигурку в коричневой рясе и румяное лицо, чуждое иных мыслей, кроме как о Господе, смиренное, благоговейное.

Дрина отпихнула меня, сама стала глядеть.

– Хорошо бы она принесла долму и фаршированные кабачки, как вчера, – сказала она.

– А мне любое кушанье сгодится – все лучше, чем дерьмо, которое стряпает Умм Ахмад, – отозвалась Ясмина.

Мы отступили, Лейла приняла кастрюльку, передала нам, чтобы ничто не отвлекало ее от беседы со старшей подругой-христианкой.

– Вот она, у меня! – сообщила я, заворачивая кастрюльку в одеяло.

– Какой аромат – с ума сойти! – протянула Дрина.

Мы открыли дверь класса-студии, как делали весь месяц. Ясмина, младшая из «колумбийских сестричек» и самая практичная в нашей пятерке, живо разделила еду поровну. Мы ждали, когда же прозвучит азан, давая нам позволение разговеться. Христианка Муна держала пост из солидарности с нами. Тарелок не было, и мы взяли из кладовки палитры; уселись кружком, не сводя глаз с чудесного дара сестры Клэйри, напрягая слух, чтобы не проворонить первые звуки азана.

– Алла-а-а-аху акбар… Алла-а-а-аху акбар…

Мелодия разлилась по небосводу, и мы разговелись «во имя Аллаха Милостивого, Милосердного».

Всего несколько минут нам потребовалось, чтобы расправиться с едой; мы синхронно доели каждая свою порцию и обнаружили, что сверлим глазами кастрюльку, в которой оставался ароматный соус – всего-то капля-другая. И вновь Ясмина взяла на себя роль арбитра.

– Вот как мы поступим, – произнесла она, вставая и встряхивая «хвостом», так туго завязанным, что глаза Ясмины словно бы чуточку косили, а на спину спускался целый водопад черных локонов. – Мы разыграем этот соус.

Ясмина огляделась. Ее внимание привлек детский рисунок – были изображены воздушные шарики.

– Игра называется «Шары», – заговорила Ясмина, сочиняя правила на ходу, беря идеи буквально с потолка. – Игроки должны прыгать по прямой на одной ноге и тянуть слово «шары-ы-ы», пока хватит дыхания. – Объясняя, щупленькая Ясмина ходила перед нами взад-вперед. – Кто дольше продержится, тот и победил.

Не помню, кому досталась победа – но точно не мне. Зато в мою память врезалось поистине дьявольское лукавство во взгляде Дрины: этот взгляд она метнула прежде, чем брызнуть на Ясмину краской. Ясмина вышла из игры, едва Дрина разразилась своим дезориентирующим хохотом. Я бросилась Ясмине на подмогу, прихватив несколько тюбиков синей краски. Их содержимым мы выстрелили в Дрину. Между тем Лейла под прикрытием старшей сестры прыскала краской направо и налево. Муна ничью сторону не приняла – тугие бумажные шарики летели из ее рук, попадая в каждого, кто оказывался на линии огня.

Воспоминания о той трапезе заляпаны разноцветной краской; они звенят от смеха. Кстати, потом я ходила охрипшая еще несколько дней. Почти до утра мы наводили порядок, а через много лет, приехав в родную школу, я обнаружила, что девочки тоже играют в шары, хотя и во дворе, за пределами класса-студии.

Что касается мисс Хайдар, она застукала меня назавтра утром – я забыла в студии одеяло и пришла за ним. Коварная Хайдар выждала, пока я заберусь в студию через окно (мы предусмотрительно оставили его открытым). Страдания, которые я вытерпела за пять часов допроса и заточения, облегчила своей похвалой Дрина, когда поняла, что я никого не выдала. Уважение Дрины само по себе было наградой.

Хотя мы и владели жалкими крохами и жили впроголодь, годы, проведенные в приюте, вспоминаются мне как самые счастливые, овеянные духом дружбы, исполненные смысла.

Зимой в Иерусалиме холодно, промозгло – при этом каждой из нас полагалось довольствоваться только одним тощим одеялом серого цвета. Правила не позволяли вдвоем забираться под одеяло, нельзя было и сдвигать койки вместе. Нарушительниц ждало суровое наказание – и все равно чаще прочих мы нарушали именно этот запрет, прижимаясь друг к дружке под несколькими одеялами, делясь телесным теплом.

Через год после меня в приют поступила девочка по имени Маха. Мы приняли ее как свою, а она взяла да обмочилась однажды ночью, когда мы спали, пригревшись, все вместе. Через несколько месяцев ее куда-то забрали, а мы с тех пор стали придирчивее, когда речь шла о новых подругах.

Стряпала для нас Умм Ахмад. Двум с лишним сотням растущих девочек полагалось три приема пищи в день. Завтрак (я вечно к нему опаздывала) состоял из ломтика хлеба, зато чая можно было пить сколько влезет. На ужин снова давали чай и хлеб, только уже с кусочком колбасы. За четыре года, что я прожила в иерусалимском приюте, отступлений от этого меню почти не случалось. Только в обед мы ели более-менее сытно – как правило, нечто вроде рагу, приготовленного в большущем котле; к нему шел рис. Никто нас не ограничивал – бери добавку, пожалуйста, пока котел не опустеет. Одно плохо: мяса, кроме тараканьего, в этом рагу никогда не водилось. Ну а сами тараканы так и кишели в приютской кухне.

Впрочем, я и к ним привыкла. Мы с подругами даже устраивали соревнования – кто выловит из своей тарелки больше гадких тварей. Когда рагу бывало из окры[17] с томатами, задача не представляла трудности. Зато, если Умм Ахмад готовила мулухиййю – густую похлебку темного цвета, – дело сильно усложнялось. В такие дни то одна, то другая девочка поневоле съедала таракана.

Не избежала этой участи и Муна. Довольная, что выловила трех тараканов – вроде бы всех, которые угодили в тарелку, – она спокойно доела свою порцию. И вдруг, ко всеобщему ужасу, извлекла застрявшее в зубах волоконце, которое оказалось волосатой тараканьей ножкой.

Кто-то крикнул:

– Муна Джалайта съела таракана!

По столовой прокатился хохот, девочки скандировали «Му-на! Му-на!», будто поздравляли мою подругу с днем рождения. Это продолжалось, пока не принесло мисс Хайдар, которая обозвала нас «зоопарком» и потребовала немедленной тишины. Тишина, впрочем, была недолгой. Стоило мисс Хайдар удалиться