Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

в лицо этой женщины – вечно недовольной директрисы, которая густо белила щеки, а брови рисовала карандашом. Лишь теперь за морщинами и легким психическим расстройством я разглядела неуверенность мисс Хайдар. Чувство сестринского родства шевельнулось во мне, когда она обняла меня.

– Благодарю вас, мисс Хайдар, – сказала я со всей искренностью.

– Я ничего особенного не сделала. А вот ты живи так, чтобы школа тобой гордилась.

Желая избежать толпы, я приехала в Дженин без предупреждения. Был вечер; от Зеленой линии[18] я прошла две мили, миновала два израильских КПП. Вблизи обезлюдевшего селения Аль-Ладжун мне встретился палестинец-феллах на повозке, в которую были запряжены быки. Он подбросил меня до Зираайна, что на дженинской окраине, а отказ от платы объяснил так:

– Мне, арабу, это все равно что с родной дочки деньги брать.

Я поблагодарила его и остаток пути преодолела пешком. Три израильских танка словно бы озирали лагерь с холмов. Вот ведь, закрепились – не сдвинешь. И следят, следят днем и ночью.

Было уже темно, когда я начала спуск к лабиринту лагерных жилищ – но свет мне вовсе не требовался. Я и так ориентировалась в Дженине, могла бы, даже закрыв глаза, лавировать между лачугами, месить грязь на тропках. Вот курятник дяди Дарвиша – мой излюбленный тайник. Пройдя еще метр, я оказалась под окном Ламии, защищенным парой металлических прутьев: их укрепил ее отец, когда застукал здесь юнца-воздыхателя. Далее от главной улицы ответвились еще две, и я продолжила путь по самой узкой из них – средней. Эта улица, ведшая к дому Худы, была столь тесна, что я разом касалась ладонями стен с обеих сторон. В детстве мы с Худой только таким манером здесь и ходили. Редко в каком окне виднелся силуэт; большинство обитателей Дженина, бедные изнуренные души, давно легли спать. Землей завладел хор цикад, бродячие кошки спешили к кучам мусора в поисках отбросов и крыс, промышлявших на этой же территории. Не знай я о неизменном великодушии дженинцев, меня бы, наверное, трясло от страха в этом мраке.

Я замерла под дверью синего цвета. Металл ее покорежился, краска местами облупилась.

На мой тихий стук Усама выглянул в щель, протравленную в металле ржавчиной. Раздался скрежет спешно отодвигаемой щеколды. Усама широко улыбнулся, отчего его брови взлетели прямо к буйной копне волос, а знакомая добросердечность засветилась в приветливом взгляде.

– Ахлян! Ахлян! – повторял он, жестом приглашая меня шагнуть в тесный дворик.

В углу помигивала единственная лампочка, позволяя разглядеть кур, спящих на шестках, устланных соломой. Овощи росли в длинном ящике; разумеется, Худа покрасила его собственноручно. Усама заслонил собой вход в комнаты, на его физиономии появилось озорное выражение.

– Тише! – Он приложил палец к губам. – Устроим Худе сюрприз.

С наигранной осторожностью он на цыпочках вступил в переднюю. А я, им ведомая, видела перед собой юношу из своего детства. На мальчишеском лице теперь топорщились усы, тело дышало неукротимой любовью к жене и дочке. Позднее, понаблюдав за Худой и Усамой, я убедилась: эти двое созданы друг для друга. На четвертый год супружества они при мне держались как пара игривых котят.

Едва я заглянула в кухню, как Худа бросилась обнимать меня – и, что было предсказуемо, залилась слезами. Мы с Усамой добродушно посмеивались над ее сентиментальностью. Затем меня подвели к колыбели, где спала пухленькая малютка Амаль. Оливковый оттенок кожи она унаследовала от Худы, волосики были как черный пух. Оставив на каждой складочке младенческого тельца, на ручках и ножках, шейке и животике если не поцелуй, то легкий щипок, я предупредила Худу и Усаму: дескать, непременно поведаю Амаль о проделках ее родителей, как только она достигнет возраста первой любви.

– Делай что хочешь, главное, сейчас ее не тормоши! – взмолился Усама.

Они с Худой переглянулись, и я поняла, что своим неожиданным приходом нарушила романтическую интерлюдию.

Потом мы долго сидели, предаваясь воспоминаниям, обсуждая дженинские дела. Место Джека О’Мэлли заняла англичанка по имени Эмма, вроде незлая, но равнодушная – редко когда ночует в лагере. Дядю Дарвиша застукали в Иерусалиме за продажей стеклянных поделок. Разрешения на торговлю у него не было, и теперь он, опасный нарушитель порядка, отбывает трехмесячный срок. Худа очень сблизилась с Фатимой.

– Дурочка она, – выразилась Худа о Фатиме. – Сколько ее сватали – каждому отказ.

Ясно было, что Фатиме не нужен никто, кроме моего брата.

В два пополуночи Усама пошел спать, чтобы мы поболтали наедине «о женском». Не зная, каких тем мы коснемся, он заранее не хотел себя с ними ассоциировать.

Худа, как ни гнала сон, в итоге откликнулась на его зов и отключилась, убаюканная еще и моими пальцами, которые гладили ее по волосам. А я бодрствовала всю ночь. Ожидания и надежды мешали мне расслабиться, и напрасно усталость боролась с предчувствиями. Страх перед будущим усилился теперь, когда это самое будущее подкралось совсем близко.

В легкой лихорадке я вышла за дверь и забралась на крышу. Летом мы с Худой часто ночевали на крыше, где было прохладнее, и перед сном рассказывали друг другу сказки, хихикали, сплетничали.

И вот с этой выгодной точки обзора мне предстал весь лагерь беженцев, целиком. Учрежденный Организацией Объединенных Наций, он лежал подо мной, занимая около квадратного километра, – а сколь многие души теснились на этом клочке земли, прозябали в затянувшемся, упрямом ожидании, что когда-нибудь вернутся в свою Палестину! Послышался призыв к первому саляту, и макушка солнечного диска на дюйм высунулась из-за холмов. Звуки азана были как папины крепкие объятия, рассветный бриз касался меня, как мамин шелковый платок. Солнце вставало позади израильских танков и наблюдательной вышки, оранжевый свет залил небо, и оно сделалось иллюстрацией к безвозвратно минувшему периоду моей жизни. Мысль о днях, проведенных в Дженине, отозвалась болью. Я унаследовала обездоленность изгнанников и всей силой своего смятения и тоски кричала об этом, стоя на крыше, – а между тем дженинские петухи славили новый день.

Письмо для Худы я оставила возле мешочка с кофе, в кухне, зная, что именно туда Худа идет, пробудившись. В конверт я вложила золотой амулет с текстом аята аль-Курси – мусульмане считают, что он обеспечивает божественную защиту. Это был мой подарок маленькой Амаль.

Я планировала пересечь демаркационную линию и уже за ней поймать такси, которое отвезло бы меня в Иерусалим. Идя мимо дженинских лачуг, я вдыхала аромат свежего фалафеля, зависший в воздухе, поскольку хаотичная застройка с паутиной проходиков и тупичков не предполагала и дуновения ветерка. На чьем-то балконе распевали в клетке канарейки; тонкие