Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

До самого выпускного я была очень прилежна, но, стремясь поскорее влиться в западную культуру, буквально затоптала юную палестинку, рожденную в горечи. Заглушив чувства, неугодные этой культуре, я втиснулась в нишу, куда не влезло мое прошлое. Впервые я поняла, что значит не страшиться войны; я стала свободной от вечного присутствия солдат, стряхнула чужие, унаследованные упования, вырвалась от мучеников, которые цеплялись за мои руки.

Но, как известно, в каждом доме – свой демон. Я трансформировалась в нечто среднее, этакий гибрид арабки с американкой: старые корни утратила, новых не отрастила. Я пила алкоголь, заводила отношения с мужчинами – в Дженине за такое семья отреклась бы от меня. Сбитая с толку различиями культур, я ринулась в дебри западной этики – и потеряла себя. Я увлеклась американцами; мне даже казалось, что это взаимно. Я жила в настоящем, а прошлое держала под замком. Не писала писем ни Худе, ни Муне, ни «колумбийским сестричкам». Не давала о себе знать даже амму Дарвишу. Не слала вестей ни Ламии, ни тете Бахии, ни хаджи Салему. Лишь застарелый нервный тик заставлял меня взглянуть в лицо прошлому, и подергивание моего века становилось актом искупления.

Однажды, гуляя по центру Филадельфии, я словно увидела маму – ее призрак промелькнул в стеклянной витрине, отразившей меня целиком. Я застыла, вытаращила глаза на дочь своей матери. Далия, она же Умм Юсеф, оставила мне в наследство невозможность дышать, покуда цепляешься за прошлое. Мама умела, не покидая пределов былого, проживать по отдельности каждый миг настоящего, но мне требовалась дистанция не временна́я, а измеряемая в километрах. Мама поняла бы – но больше никто, подумала я тогда.

Фоном к моей жизни в Штатах был стыд за то, что я предала свою семью – или свою суть, что еще хуже. Я препоручила себя американской морали, подписалась под перечнем американских свобод.

Впрочем, некоторые эпизоды вынуждали меня заглянуть в пропасть отчуждения между мной и теми, кто был дорог мне в прошлом. Например, одновременно с прорывом канализации прорвало и мою память. В Дженине сточные трубы были протянуты прямо по земле. Периодически они лопались, и нам приходилось тряпьем затыкать швы в стенах наших лачуг. Хоть и сам процесс, и неизбежная уборка вызывали отвращение, мы с Худой не могли скрыть радости – еще бы, ведь нам теперь позволят ночевать на крыше, где вонь не так слышна. Соседских детей родители тоже отправляли на крыши, и воздух в такие вечера долго звенел, наполненный возгласами, шутками, хихиканьем юных неприкаянных душ. Наивные, мы мечтали и надеялись; мы еще не догадывались, что этот мир считает нас мусором, что бросил нас прозябать в собственной скорби и собственных экскрементах. Тогда, заняв плоские крыши, мы поверяли желания и секреты звездному небу Средиземноморья. Еще не было солдат – не настал шестьдесят седьмой год с его войной. Наши простые желания по определению не могли усложниться, мы думали об одном – о возвращении в Айн-Хауд, селение, которое считали раем. Неискушенностью овеяны те безмятежные ночи на плоских крышах. Одеялом нам служил вечерний призыв к саляту; мы – я и Худа – спали в невинном детском объятии, пока не наступал рассвет со своей вечной интригой: какую книжку нынче прочтет мне баба? А зловонная слякоть там, на дорожках, – пустяк, временное неудобство, сулящее восторг избавления.

Вот почему годы спустя, пока мои подруги в отчаянии обрывали телефоны родителей, домовладельца, департамента здравоохранения и страховых компаний, я оставалась невозмутима. Пока они действовали так, словно миру суждено захлебнуться нечистотами, я ностальгировала и тосковала по старым друзьям.

Нельзя было вообразить себе пропасть более глубокую, нечего было и надеяться, что через нее наведут мост. Палестина и дальше будет мощным ростком выстреливать прямо из моих костей; без предупреждения выбьет почву из-под ног, скажем, на уроке, или в баре, или во время прогулки по городу. Плакучие ивы на Риттенхаус-сквер вдруг обернутся дженинскими смоковницами, которые нарочно склонились, чтобы я могла сорвать плоды. Вечная эта тяга жила в клетках моего тела, взывала: вернись к себе самой! Поноет – и отпустит, перейдет в латентную фазу.

Учась в университете, я почти без перерыва еще и работала, причем на двух работах. Во-первых, сам университет предоставил мне должность репетитора для отстающих, во-вторых, по выходным я сидела за кассой круглосуточного супермаркета на западе Филадельфии, в так называемом неблагополучном квартале, куда белые не суются, особенно с наступлением темноты. Эта работа у меня была нелегальная.

– С огнем играешь, – предупреждали девушки, с которыми я снимала жилье. – Смотри, допрыгаешься.

Они не сомневались, что я стану жертвой насильника или как минимум грабителя.

– Ты в Штатах пока не обжилась. Не подумай, что с расистками имеешь дело. Просто это плохой район, и точка.

Тем не менее каждую пятницу я запрыгивала на велосипед, катила по людной, бурливой Брод-стрит и сворачивала направо к особнякам на Спрюс-Хилл. Но путь мой лежал на запад, туда, где царит запустение. Пресловутые «равные возможности» обходят этот район, делают крюк по Тридцатой улице; разрекламированная «Свобода для каждого» скукоживается за партой, как ученица, не выучившая урок. В то время сама природа заодно с архитектурой сидели здесь на корточках подле призрака рабства, гадили и мочились в непосредственной близости от пышных филадельфийских дендрариев. На улицах околачивались юнцы в джинсах клеш, с черными нимбами высоко и пышно зачесанных волос, известными как «афро». Первое время они свистели мне вслед, кричали «мамуля» и отпускали замечания по поводу моей кособокости. Но, когда мое лицо стало неотъемлемой частью пейзажа по выходным, юнцы переменили тактику. Отныне они шептали мое имя в особом ритме: я улавливала разом и знакомый свист, и узнавание в тоне, и радушие. На порогах домов сплетничали, зорко следя за происходящим на улице, тяжеловесные матроны; мало-помалу и они сменили подозрительные взгляды на приветливые улыбки. Девочки с тугими брейдами демонстрировали чудеса слаженности, прыгая через двойную веревочку. В целом было впечатление, что чернокожие, чем бы ни занимались, держат некий ритм. В свое время они произвели реставрацию церкви, причем одной только неподражаемой манерой исполнять псалмы. Их культура, рожденная в рабстве, дала жизнь рок-н-роллу. Словом, как я поняла, этот этнос, произошедший от пленников, которых увезли с родного континента, всю свою культуру выстроил на музыке.

Да, в этом районе случались и убийства, и грабежи; здесь промышляли наркодилеры, орудовали сутенеры. Однако я не чувствовала страха даже