Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Она попала в персиковый сад, который прежде во время сбора урожая гудел от голосов, а зимой становился местом, где юные влюбленные назначали свидания, зная, что деревья укроют их от всевидящих родственных глаз. Теперь персиковый сад присовокупился к числу территорий, куда вход арабам был заказан, куда не решалась до сих пор вступить и сама Амаль.

Однако вот она здесь, под сенью персиковых крон…

Глава 19. Юсеф уходит

1968

Да, я оказалась там – на первой из персиковых аллей, под темнеющим небосводом. Мне было холодно и слишком одиноко, чтобы чувствовать страх. И я сомкнула руки, воображая, будто покоюсь в объятиях Усамы; я поджала ноги – и сон одолел меня. Пока я спала, сумеречное небо стало густо-черным, заполнилось звездами; я пробудилась перед зарей и обнаружила, что низко над землей стелется тонкий слой тумана.

Не помню, что почувствовала, открыв глаза, но при мысли о том пробуждении у меня до сих пор перехватывает дух. Мне была явлена картина из прошлого моих родителей. Я видела волны оливковых рощ и долины, гнездящиеся среди них подобно островкам. Сами оливы казались моими пращурами – столетними стариками, морщинистыми и согбенными, чьи натруженные руки простерты, будто в молитве. Эти люди владели прекрасной землей, которая сияла, словно изумруд, у лазурного Средиземного моря задолго до того, как Моисей обозвал ее «пустыней», а его потомки объявили, будто их стараниями «пустыня расцвела». Восхитительное солнце будто бы желтой краской залило предгорья, подсветило старые, томящиеся в запустении дома арабов. Ни души не было рядом, и я вообразила, что мне отныне понятен непреодолимый соблазн уединения.

Бессознательно я коснулась грудей. Побуждаемая любопытством, я ласкала их, предаваясь мыслям, которые приподнимали завесу над чувством вины. Вот дрогнуло, сладко заныло; мелькнуло в голове что-то про заветы Корана, грех, кару. Я отмахнулась: сейчас существовала только моя рука, скользнувшая по велению неодолимой силы в мои трусики. Так, в запретном персиковом саду я открыла для себя сугубо женское блаженство, о котором принято молчать.

Моя рука вынырнула, виноватая, окровавленная; значит, догадалась я, пришли первые месячные. Этого таинства я ждала уже давно. Я понюхала кровь и даже попробовала ее на вкус; решила, что за эту ночь превратилась в женщину, и мой мир чудесным образом изменился. Я встала и пошла обратно в лагерь, уверенная, что Юсеф и не думает покидать нас, что мама просто не поняла его. И тут в мои фантазии вторгся окрик на ломаном арабском:

– Стой, кто идет?

Солдат!

С мольбой я подняла глаза к солнцу, но его ослепительно-безразличная улыбка только вызвала черные точки перед моим взором. Меня поймали на месте преступления – преступления границ. В мгновение ока военный оказался рядом со мной; к нему подскочили еще двое, подобно гиенам окружив меня, трясущуюся от страха. Градом посыпались вопросы, пошла по рукам пачка моих документов. Один солдат аккуратно сложил разноцветные бумажки и вернул их мне с учтивостью и сочувствием.

– Иди домой, – сказал он.

Не обольщаясь на его счет, я боязливо, шажок за шажком, удлиняла расстояние между собой и военными, пока примитивнейший из инстинктов не вынудил меня пуститься бежать на нетвердых ногах. Тогда-то ухо мое и обдало жаром, поскольку в дюйме от моей головы просвистело нечто смертоносное. А в следующий миг я ощутила острую боль в животе. Мои вдохи стали пугающе частыми и громкими, ноги подкашивались. Я была уже на границе Дженина, неподалеку от того места, где только вчера Усама попросил нас с Худой о кратком отдыхе. Ощутив странную влагу и тепло, я посмотрела вниз. Правая нога была залита кровью. «Ничего себе, какие бурные месячные», – подумала я. Но тут моя ладонь под влиянием инстинкта оказалась на моем боку, а когда пальцы словно бы всосало в жаркую мокрую дыру, ноги отказали мне, глаза закатились. Среди нитей, на которых держалось мое сознание, последней лопнула та, что тянулась из глубин земли через легкие; она-то и заставила их вместе с выдохом исторгнуть дикий вопль.

Меня подстрелили.

Я открыла глаза, побуждаемая к тому ярким светом, и услышала, как незнакомый женский голос произнес на моем родном языке:

– Очнулась!

Свет преобразовался в нимб, из которого глядело лицо Худы. Фатима была тут же, за ней стояла Ламия. Фатима сообщила, что хаджи Салем, амму Джек О’Мэлли и амму Дарвиш с женой и детьми, а также остальные дженинцы собрались возле больницы, ждут вестей.

Знакомое бормотание – словно изувеченный разум, агонизируя, производил звуки – заставило меня повернуть голову. Так и есть: мама, а с ней Умм Абдалла; неподвижные, они обе казались чем-то вроде интерьерных украшений. На маме был искусно вышитый сауб из тонкой, но прочной ткани. И я забыла про пулю и боль, про Юсефа и Усаму, даже про папу. Мои мысли принадлежали Далии. Наконец-то сквозь надтреснутую раковину мне явилась яркая, дерзкая, неугомонная бедуинка, чей огненный дух сломили каленым железом, чей разум война погребла под пеплом слишком многих утрат. Вот о чем я думала, едва очнувшись после операции, в ходе которой из моего живота были извлечены кусочки металла. Пуля прилетела от южной вышки, то есть стреляли в меня не те военные, что на КПП проверяли мои документы. Такой вывод сделал врач, изучив след, оставленный пулей, которая вошла в тело как раз над правой почкой, где и разорвалась. Да, она вышла сама – но заодно выдрала клок моей плоти.

– Рану жжет, – пожаловалась я.

– Вот, прими лекарство. Доктор сказал, оно облегчает боль. – Фатима протянула мне две оранжевые таблетки.

– Да благословит Всевышний твои руки. А где Юсеф?

По всеобщему унынию я догадалась, что мой брат не придет.

– Он искал тебя… – начала Худа, а Фатима произнесла с уверенностью:

– Если бы он знал, что тебя ранят, он бы не ушел.

«Куда он мог уйти?»

– Вот что он оставил для тебя.

Худа протянула письмо от Юсефа.

«Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим!

Амаль, дорогая моя сестренка!

Я ухожу: так надо. Постарайся меня понять. На это письмо мне потребовались недели – я никак не мог найти нужные слова. Садясь за письмо, я неумолимо вспоминал обещание, которое дал нашему отцу.

Однажды – это было в пятницу – мы с баба сидели после молитвы в западной оливковой роще. Тогда-то он и взял с меня обещание, что я буду заботиться о тебе, если с ним случится беда. Он хотел, чтобы ты получила образование и стала женой хорошего человека. Я тогда был слишком наивен – мне не верилось,