Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Со скорбью в голосе – ведь столь многое было уже непоправимо – Юсеф спросил сначала на иврите (которого почти не знал), затем по-арабски, в надежде, что солдат владеет этим языком:

– Тебя зовут Исмаэль?

Недавний житель Нью-Йорка, а ныне солдат армии Израиля, заржал. Бабочки замелькали перед Давидом, застилая взор, демоны завопили ему прямо в уши.

Давид отвесил арабу оплеуху. Второй удар он нанес автоматным прикладом. Зачем? Почему? Это было ему неизвестно, только вот остановиться он уже не мог: теперь он пинал араба в пах – вот тебе, вот, вот, получай! Он бил под крики второго палестинца, пока проклятый араб с его, Давида, лицом не перестал подавать признаки жизни.

– Не надо, не надо! – умолял, надрывался тот, второй. – Мы не террористы. Мой друг ничего не сделал. Наши пропуска действительны. Пожалуйста, перестаньте!

– Уймись уже, – отреагировал на его мольбы ньюйоркский жирдяй. Оттолкнул Давида, пояснил: – Больно мне надо бумажки заполнять, почему на КПП фатальный случай!

Юсеф лежал на земле, весь в крови.

– Эй, ты! Забирай своего приятеля, валите оба отсюда! Быстро! – рявкнул жирдяй.

Давид с комом в груди пошел прочь.

Глава 17. Юсеф-воин

1968

Я почти уверен, что потерял мужскую силу. Пиная меня в пах, он, кажется, нанес непоправимый ущерб моим гениталиям. Я испытываю боль всякий раз, когда мочусь. Но еще больнее мне видеть Фатиму. Когда она идет мимо автомастерской, я ныряю под поднятый капот. Прикидываюсь, будто не заметил ее; а между тем все мои друзья знают: Фатиме в лагере делать нечего, и если она здесь, то только ради меня. И они видят, как я прячусь, и прячутся сами – их страшит тоска на ее лице.

Избегаю я и Амаль. Она, бедняжка, вместе с Худой занимает позицию на другой стороне улицы, смотрит на меня. Ждет, что я заполню пустоту, заменю отца.

Меня ищут солдаты.

Мама угасает.

А я – искалечен, и тем, кто мне дорог, от меня пользы – ноль. Оставаться в лагере – верная смерть. Однако что-то во мне еще тлеет. Что-то не дает залечь на дно и велит принять бой.

Глава 18. Под сенью персиковых крон

1967–1968

Если для Хасана переломным стал 1948 год, то судьбу его сына, Юсефа, предопределил израильский авианалет в 1967 году и последовавшая оккупация Западного берега реки Иордан. Это событие взяло Юсефа за горло, душило, не ослабляя хватки.

Все оказались во власти израильских военных. От их настроения, а не от документов зависело, кого впустят в Дженин, кого выпустят. Кто будет избит, а кто нет, они определяли на месте. Кто разденется донага, кому позволят этого не делать, решалось в считаные секунды.

Миролюбивость досталась Юсефу от отца. Как и Хасан, он искал и находил убежище в утробе уединения, взбадривал свой дух рассуждениями и раздумьями. Палестинцев лишили свободы передвижения, и Юсефу пришлось оставить должность в Университете Вифлеема. Он стал учителем в дженинской школе для мальчиков, той самой, где его отец работал вахтером.

По той же причине Юсеф не мог, как раньше, удаляться в предгорья. Энергию, которая оставалась в нем после уроков, он расходовал в автомастерской, унаследованной от отца. Выходило, что ни сестру, ни мать он почти не видел бодрствующими. Иногда он появлялся в кофейне «Бейт Джавад», попыхивал кальяном, мог сыграть партию-другую в нарды или карты. Но каждую пятницу после молитв этого святого дня, побуждаемый потребностью в уединении, страстной любовью к природе и силой привычки, Юсеф уходил в предгорья, ибо с тех пор, как помнил себя, такие прогулки он совершал с Хасаном; уходил, зная, что рискует, что будет унижен, а то и задержан на неопределенное время на КПП. Там, в предгорьях, под сенью древесных крон, Юсеф погружался в ту или иную книгу. Это были проявления отваги, ведь каждый раз он таким способом чтил отцовскую память. Ровно так же, как Амаль продолжала просыпаться до зари и читать при первых солнечных лучах, Юсеф возвращался с книгами на пастбища. Брат и сестра, каждый по-своему, предпринимали жалкие попытки сберечь то, что еще сохранилось от источника их силы – от Хасана, их любимого баба.

За шесть месяцев Юсеф перенес целый ряд избиений; на его теле не осталось нетронутого участка. Его принуждали раздеваться донага перед женщинами и его же бывшими студентами, однажды он целовал ноги израильскому военному, стоя на коленях, – иначе тот избил бы маленького мальчика. Таким унижениям подвергались почти все мужчины. Многих это сломило. Многие, пережив позор, вымещали зло на своих женах, сестрах, детях.

Юсеф все держал в себе – нравом он пошел в Далию. Скрывая боль, он давал ей время переплестись с бессилием. Тишина поселилась в их жилище. Вспоминая тот период, Амаль и Юсеф оба чувствовали привкус пустоты.

В сердцах палестинцев твердость нашла плодородную почву, семена противостояния прорастали сквозь кожу. Стойкость стала отличительным признаком всего сообщества беженцев. Но в качестве платы они усмиряли чувство жалости и скорби. Они научились ликовать на похоронах – ведь погибший становился святым мучеником, а лишь этот статус даровал свободу, и только в смерти можно было сделаться неуязвимым для израильтян. Мученическая смерть означала неповиновение. «Не дай им догадаться, что страдаешь» – вот каков был девиз палестинцев.

Но как сердцу не скорбеть? Иногда боль прорывалась наружу под видом ликования. Иногда почти невозможно было уловить разницу. Для поколения родившихся в лагерях беженцев скорбь нашла отдохновение на ложе некрофилии. Смерть стала походить на жизнь, и наоборот; в отрочестве Амаль был период, когда она жаждала принять мученичество.

Ведь на́ сердце твоем – слой розовой глазури;

Не стерпит он, поди, сих откровений бури?

Что касается Юсефа, он, участвуя в похоронах, редко вливал свой голос в общий негодующий хор. Он не ликовал по поводу явления очередного мученика – но и горя не выказывал. Под панцирем безразличия в нем мучительно пульсировала жажда жизни.

Амаль боготворила брата; вот бы он впустил ее в свое ежедневное бытие! Случалось, они с Худой устраивались напротив автомастерской и наблюдали, как работает Юсеф. Амаль надеялась, что он подзовет ее, скажет: «Взгляни-ка на этот двигатель. Раздели свою жизнь с моей. Мы же одна семья. Дай я обниму тебя, сестренка, как обнял тогда, на сороковой