Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Юсеф замечал сестру, но ни разу не окликнул ее.

Они вообще теперь почти не разговаривали – Юсеф и Амаль. После инцидента близ Барты, когда Юсеф был избит Давидом, повержен наземь, двери его сердца затворились. Фатима писала ему – он не отвечал.

И пока он, запертый сам в себе, дозревал до важного решения, Далия блуждала в густонаселенных пределах своего разума, теряясь среди призраков, напрасно вопрошая их. Умм Абдалла не оставляла ее: целыми днями две женщины вязали на балконе, который затенял дверь дома Далии; ветхий, он дрожал под двойной тяжестью, вызывая недоумение Амаль и Худы. То ли Умм Абдалла и Далия такие храбрые, что рухнуть вместе с балконом не боятся, то ли просто не знают, что балкон держится на честном слове? По сути, он выполнял декоративную функцию и едва-едва мог вместить двоих взрослых. Вообще же Амаль в тот период мало внимания обращала на подругу матери. Только годы спустя, вновь оказавшись в Дженине, она прониклась любовью к женщине, чья преданность Далии была столь всепоглощающей. Даже в самые беспросветные дни Умм Абдалла терпеливо выслушивала бред своей помешанной подруги, мягко усаживала Далию на стул, если та рвалась вон, и вручала ей вязанье.

Вскоре после войны Худа вернулась жить к своим родным – матери и брату, однако все дни проводила с Амаль – единственная стабильность, которая была доступна подругам.

Как и раньше, они были предоставлены сами себе, только теперь Амаль еще приходилось вести дом. До войны кулисы жизни Амаль расцвечивали отцовская любовь, строгая материнская забота и тайный роман Юсефа и Фатимы. Теперь все оттенки замазала краска цвета хаки, а над жилищем реял призрак запустения. Соседи смотрели на Амаль с жалостью, шептались:

– Что же станется с этой девочкой?

– Она, к счастью, почти достигла брачного возраста.

– Верно. Волей Всевышнего найдется хороший человек, возьмет на себя заботу о ней.

Хотя тело Амаль начало вытягиваться и приобретать женственные изгибы, по сути она, двенадцатилетняя, была еще дитя. В ту прохладную январскую пятницу Юсеф против ожиданий пришел домой после джума.

Амаль обрадовалась сверх всякой меры. Как удачно, что у нее готов обед – самая обильная трапеза и что она уже устилает пол старыми газетами – сейчас они сядут и вместе поедят. Перспектива побыть с неуловимым братом волновала девочку, и притом ей хотелось похвастать кулинарными умениями. Вдобавок и мама, кажется, вырвалась из бездны затмения – значит, все будет почти как до войны. Они пообедают втроем, словно остались прежней семьей.

– Амаль, можешь отнести это Фатиме? – спросил Юсеф, протягивая запечатанный конверт.

Амаль упала духом.

– Разве ты не останешься обедать со мной и мамой?

Юсеф, угадав ее уныние, сделал вид, будто упивается соблазнительными ароматами из кухни, – и остался.

– Когда ты успела так вырасти? – спросил он с набитым ртом.

– Мне скоро тринадцать.

Удивленный быстротечностью времени, Юсеф молча оглядел Амаль с ног до головы, убедился, что годы и впрямь оставили свои следы и назад возврата не будет. Его кольнуло чувство вины – слишком мало внимания уделял он сестренке с тех пор, как началась и закончилась война.

– Ты красивая, – заключил Юсеф.

Прозвучало волшебно; простой фразой брат усмирил бурю переживаний Амаль. Ее лицо засветилось.

Они ели маклюбе – рис, золотистый от бараньего жира, запеченный с баклажанами и имбирем; они передавали друг другу йогурт с покрошенными огурчиками, поджаренные кедровые орешки, хрустящий лук. Амаль была счастлива.

Особую прелесть трапезе придавали мамины смешки, потому как Далия умудрилась отыскать радость в невидимом для других мире, подобном гудящему улью. Словом, все как будто возвращалось на круги своя. Юсеф и Амаль обменивались заговорщицкими улыбками, прятали этот обед в особую шкатулку памяти. Он станет истинным сокровищем – как последняя трапеза вместе с мамой.

После обеда Амаль зашла за Худой. Девочки поспешили вновь, после перерыва, исполнить свою миссию – доставить любовное письмо.

– Совсем как в прежние времена, – сказала Худа.

– Ага. На обратном пути давай посмотрим, уцелел ли Вардин дом.

«Совсем как в прежние времена».

Фатима увидела девочек в окно. Наконец-то! Письмо от Юсефа!

Казалось, в доме стало светлее от ее улыбки, от этих ямочек на щеках. Фатима схватила письмо.

– Угощайтесь печеньем, девочки. Чаю выпейте – чайник на плите, еще горячий, – сказала она, на ходу вскрывая конверт.

Амаль и Худа уселись чаевничать. Большое настенное зеркало в броской золоченой раме с «самоцветными» стекляшками отражало Амаль в полный рост. До сих пор Амаль не видела себя вот так – сразу всю. В их жилище имелось только одно зеркало, маленькое, над умывальником; в такое немного разглядишь. Зато в доме Фатимы ей открылось, сколь схожи с набухшими почками ее соски, нывшие вот уж какую неделю подряд. Груди, оказывается, округлились под платьем, и рука сама прошлась по выпуклостям, этим первым знакам расцветающей женственности.

– Ты что это делаешь? – возмутилась с набитым ртом Худа, увидав, как юный холмик лег в грешную ладошку.

– Грудь болит, – последовал ответ. Увы, Амаль не удалось произнести эти слова обыденным тоном.

– Тетя Надия говорит, это обычное дело, когда грудь начинает расти, – безразлично прокомментировала Худа. – Жаль, моя пока не начала.

И Худа тронула себя, словно бы с надеждой.

– Почему это тебе жаль?

– А тебе разве твои груди не нравятся?

– Они болят.

– Ты от них в восторге, не отпирайся, – сказала Худа обвиняющим тоном.

– Допустим – и что?

– Можно я их потрогаю?

– Нет!!!

Повисла пауза, вскоре нарушенная всхлипываниями Фатимы.

– Фатима плачет, – сказала Худа. – Я же слышу!

– Фатима, ты чего?

Амаль распахнула дверь в комнату.

Возлюбленная Юсефа сидела, низко опустив голову, так что ее просторная голубая дишдаша казалась чем-то вроде палатки. Лицо она закрывала руками. Вот она отняла руки; но что за вид у нее, бедной! Напрасно она утирает нос, пытаясь собраться с силами. Мокры и щеки, и волосы, к ним прилипшие. Веки покраснели, припухли. Письмо она скомкала, но не выпустила из рук.

– Амаль, детка, и ты, Худа, ступайте домой, – выговорила Фатима кротким голосом, превозмогая боль.

Девочки пошли привычной дорогой, что вилась по холмам, характерным для севера Палестины. «Вардин дом» оказался цел, но сама Варда пропала.

Подруг кольнуло чувство утраты, ведь однорукая кукла была для них все равно что дитя; но ни Амаль, ни Худа не сознались в этой боли. Каждая горевала в глубине своего юного сердца. Действительно, разве не глупое ребячество – оплакивать куклу после того, как они собственноручно похоронили Аишу, настоящую маленькую девочку, которая лила настоящие слезы и истекала настоящей кровью?