Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

голоса, ни чужие ожидания. Так, на нашем любимом месте, возле живописного селения Табарджа, мы впервые держали друг друга в объятиях. Лазурные волны Средиземного моря тихо притрагивались к нашим босым ногам и убегали вдаль, к краю безоблачного небосвода. Неясно было, где кончается море и начинается небо – и в этой-то лазури любовь околдовала меня. Вопрошающие глаза Маджида казались совсем черными.

– Я говорил с твоим братом. Сама знаешь – по-другому нельзя… – начал он, внезапно оробев. – Амаль, ты выйдешь за меня замуж?

Небо и море были явно в сговоре с Маджидом – болели за него, содействовали ему. Я же только и ждала той секунды, когда смогу ответить на этот вопрос.

Я репетировала перед зеркалом: изумленное, восторженное «да»; уверенное «конечно, выйду». Столько стараний ради одного простого слова.

Но там, на берегу, меня хватило лишь на кивок; мои руки взметнулись, заключили Маджида в объятия – и лазурь заискрилась от силы любви.

Маджид коснулся губами моих губ, прижал меня к себе, и я поняла, что жила ради этого поцелуя.

– Я тебя люблю, – произнес Маджид.

Лучшие в мире слова. «Что бы ни было у тебя на сердце, никто не должен об этом догадаться». Мама ошибалась.

– И я тебя люблю, – шепнула я Маджиду, раскрывшему слух для моих признаний.

Сама я внимала прибою собственных вдохов и выдохов. Никогда я не чувствовала в себе столь сильного биения жизни, как в объятиях Маджида; никогда не была так благодарна судьбе, что жива.

В лагере мы появились вместе – и со счастливой новостью. Оказалось, нас караулят мои ученицы. Они поздоровались, захихикали, помчались прочь, вернулись, выкрикивая «Доктор Маджид и абла Амаль скоро поженятся!», и снова убежали.

Арка его плеч, музыка его шагов, манера покашливать – все стало мечтой, которая перекроила мою жизнь, навеки поместив Маджида в самый центр.

Глава 29. Любовь

1981

Они встречались ежедневно весь месяц до свадьбы. Маджид приходил до зари, в час, который для Амаль с детства был овеян волшебством. Она ждала, изнывая от нетерпения, – ее сердце зависало в предутренней дымке, пока не раздавались шаги Маджида. Он спешил, жаждая увидеть, как бездонные черные глаза, остановившись на нем, расширятся от страсти. Взаимное желание держать друг друга в объятиях, вбирать друг друга всеми порами кожи они сдерживали, помня правила, почитая Юсефа с Фатимой и доброе имя их семьи, а также зная, что свадьба совсем скоро.

Они беседовали, но не смысл слов, а звуки голосов были им важны. Маджиду постепенно открывалось, в чем проявляется чистая любовь: черточки вокруг милых глаз; глубина собственного дыхания в присутствии обожающей женщины; капризы времени – наедине с Амаль оно летело, в разлуке – еле ползло.

Сама любовь будто превратилась в нечто живое, и Амаль с Маджидом не доверяли словам, считая их чужаками. Они говорили шепотом. И эти перешептывания, эти нечастые смешки и улыбки были для обоих вроде зацепок – держись за них сердцем, пока солнце не явит свою макушку. Тогда они вместе совершали первый салят. Еще только показавшись над горизонтом, дневное светило обнаруживало две молящиеся фигуры, две гротескно вытянутые тени. После салята Амаль и Маджид расставались, счастливые.

– Вечером придешь? – неизменно спрашивала Амаль.

Ответ Маджида всегда был один и тот же:

– Иншаллах.

«Если будет угодно Аллаху».

* * *

Вечера, восхитительные благодаря присутствию Маджида, были исполнены надежд, свободны от сомнений. Теперь я вижу всю компанию, словно заглядываю с улицы в чужое окно. Вот мы пятеро – Фатима, Юсеф, Маджид, малютка Фалястин и я – ужинаем во внутреннем дворике, перед нами на тарелках жареные томаты, хумус, фуль, оливки, заатар, яйца, йогурт, огурцы. Черное небо в звездах служит нам крышей; мы болтаем и смеемся, словно были вместе с самого рождения, словно не знали разлук.

Фалястин лезет ручкой в хумус, и Фатима облизывает ее пальчики. Девочке это нравится, она снова тянет ручку к материнским губам. А меня охватывает желание иметь собственного малыша.

Иногда Маджид приносил телескоп и раскрывал мне тайны ночных небес. Однажды – это было в четверг, на пляже, незадолго до заката – Маджид увидел мой изуродованный бок. Его ладонь легла на сморщенную кожу; его лицо не выразило ни намека на брезгливость. Бережно поглаживая меня, целуя борозды швов, он даровал моему телу уверенность, какой я не могла достичь сама. Он был нежен, и нежность изгнала стыд. И ненависть – другой бугристый шрам – разжала хватку под его губами.

Время пролетело быстро, настал день свадьбы. Никогда еще я не была центром такого ликования, никогда вокруг меня так не хлопотали. В моей памяти звучит загарид подруг Фатимы, которые успели стать и моими подругами. Эти женщины покрыли мое тело воском, удалили каждый волосок, умастили кожу бальзамами. Они воскурили ладан, чтобы мои волосы пропитались благовонным дымом. Они благословили меня молитвами и заговорами. А одна святая душа, с серьезным видом отведя Фатиму в сторонку, осведомилась, получила ли невеста от жены своего брата необходимые наставления – чего ждать и как себя вести в первую брачную ночь?

Глава 30. Узы, сплетенные из вечности

1981–1982

Далеко не так сильно отягощенная золотыми украшениями, как некогда ее мама, Амаль была счастливейшей из новобрачных. В платье из девственно-белого шелка она танцевала с шатильскими женщинами, пение которых наэлектризовало воздух, изгибы тел заворожили вечер. Отделившись на время от мужчин, соткав свой тайный мир, эти женщины сняли хиджабы, явили темные либо окрашенные хной волосы. Каждая повязала хиджаб на бедра, эти столпы женской сути. И бедра задвигались в ритмах Ближнего Востока, провоцируя и прославляя женственность. Плясуньи вершили свое действо в честь невесты, благословляли брак своей радостью, ликуя, отдавали дань поколениям арабок, что по праздникам поступали точно так же – строили особый женский мир, куда нет доступа мужчинам.

– А-а-а-а-а и-и-и а-а-а-а! – затянула пронзительным голосом старшая из собравшихся. – Да одарит Аллах плодовитостью чрево этой невесты!

Вообще-то, просить Всевышнего о плодовитости следовало старшим женщинам из рода, но единственной родственницей Амаль в Ливане была Фатима, слишком молодая для такой миссии.

– А-а-а-а-а и-и-и а-а-а-а! – продолжала почтенная хаджа.

Мольбы громоздились одна на другую, а кончилось все общим загарид: молодые беженки, по примеру своих праматерей, встряхивали эфир, чтобы просыпался он на них ликованием.

Амаль вспомнился «Вардин дом»; они с подругами частенько играли «в свадьбу». Кого-нибудь выбирали «невестой», остальные девочки обматывали шарфами тощие, едва наметившиеся бедра. Разыгрывались традиционные свадебные сцены, а маленькие язычки