Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Пока я мечтала встретить в Филадельфии своих близких, томясь в промежутках между редкими звонками мужу и Фатиме, дядя Мухаммад и его жена, Элизабет, добровольно заменили мне родителей. Они были женаты почти полвека; работали в сфере медицины: он – врачом, она – медсестрой. Оба после Оксфорда жили в Африке, в равнинных регионах, на скромные зарплаты от разных благотворителей. Теперь, когда Северная Америка сторицей воздала им за лишения, ими овладела тоска – ведь они были бездетны. Пусть и неплохо сохранившиеся для своих семидесяти с хвостиком лет, эти двое знали про себя, что возраст разрушил их кости, унес задор и вынуждает умерить профессиональный пыл в тех случаях, когда можно переадресовать дела молодым специалистам. Медицина без границ; дело всей жизни, которое не смогло заполнить важнейшую нишу. И тут появляемся мы – я и мой беременный живот, взбаламучивая тихую заводь предзакатных лет этой четы. Инстинктивная тяга стариков к малышам сколько угодно может пребывать в латентном состоянии – но она неоспорима; поэтому амму Мухаммад и Элизабет воспрянули духом и взялись меня опекать.

Элизабет следила, чтобы я правильно питалась, принимала витамины и регулярно ходила на обследования. Каждый день, пока я дозванивалась в Ливан и в Службу иммиграции и натурализации, она сидела рядом, деля со мной тревогу и досаду на бесконечные гудки – долгие, если никто не отвечает, и короткие, если линия занята.

Элизабет, в молодости белокурая, теперь седая, носила стрижку, открывающую шею. За ушами волосы кудрявились явно сами собой – нарочно так их завивать не станешь. Не сутуля своей высокой фигуры, она шагала сквозь дни; ее длинные, тронутые артритом пальцы почти не ведали покоя, ведь она все еще пыталась спасти мир и параллельно заботилась о муже. Ее утро начиналось с кофе, в котором она отказывала себе до этого целых сорок лет. Взбодрившись, Элизабет повязывала мужу красный галстук-бабочку (эта бабочка ассоциировалась с амму Мухаммадом в той же степени, что и его карие глаза). Далее, согласно ритуалу, от которого эти двое не отступали со дня свадьбы, дядя Мухаммад получал бумажный сверток с завтраком – и поцелуй.

Когда он стал преподавать в Пенсильванском университете, Элизабет бросила работу медсестры. Ей осталась деятельность в некоммерческой благотворительной организации, а также два роскошества, которых раньше она не ведала, – спа-процедуры и водная аэробика трижды в неделю. С моим появлением она изменила режим дня; чем ближе были роды, тем больше времени Элизабет посвящала мне, своей названой дочери. В гостевой комнате четы Махер я ночевала чаще, чем у себя в квартирке.

Наслаивались один на другой дни без единого словечка от Маджида, Юсефа, Фатимы, без звонков из СИН[22]; копились умолчания и знамения, вычленяемые мной из вечерних новостных программ. Рухнуло все шестого июня 1982 года.

Израиль атаковал Ливан.

Я как раз отвлеклась от маленького телевизора в кухне – но дядя Мухаммад смотрел в экран неотрывно, и я сначала увидела, как он изменился в лице, а уж потом услышала новость. Несколько недель мы боялись поднять эту тему, и вот главный страх, легши на лицо дяди Мухаммада, словно туча, обескровил его, состарил. Я встретила взгляд печальных карих глаз. Из телевизора долетали фразы:

– Массированное вторжение…

– Интенсивная бомбардировка…

– По ливанскому побережью продвигается девяностотысячная армия…

На экране было написано: «Операция “Мир Галилее”». Да, вот под этим самым именем событие вошло в историю.

«Операция», это как же можно, оказывается, осквернять слова! Мой Маджид делал операции для спасения жизней…

Пять часов подряд я дозванивалась в Ливан, но линии связи конвульсировали, перегруженные звонками других разлученных, и притом Израиль уже начал систематическое разрушение ливанской системы коммуникаций. Наконец, тучи разомкнулись. Луч высшей милости проник в мой мир вместе со звуками родного голоса.

– Хабибти, поистине, твой голос один и сумел провести меня через этот ад, – произнес мой муж – словно вслух прочел начертанное в моем сердце.

Я все-таки дозвонилась в больницу, за пределами которой неистовствовала война. Мне был слышен грохот разрывающихся снарядов, вой сирен скорой помощи, крики ужаса в том единственном городе, где я жаждала оказаться.

– Маджид, прошу тебя, вылетай немедленно!

– Хабибти, сюда раненых сотнями везут, врачи наперечет. Я здесь необходим. Уже столько коллег сбежали, позабыв свой долг. Оставайся в Штатах, береги наше дитя. Я приеду… Обещаю тебе: скоро мы будем вместе.

Не зная, когда вновь удастся выйти на связь, мы говорили и говорили, каждое мгновение наполняя любовью, которую клялись хранить вечно. Маджид обещал, что не покинет больничных стен.

– Знаешь, мне снилось, что ты родила девочку, крошку Сару, и что мы устроили пикник в Сидоне, на пляже. Помнишь, как мы выводили на песке свои имена?

– Конечно, помню, – выдохнула я и добавила, всхлипнув: – Я ее видела на сонограмме.

– Ее?

– Да. У нас будет дочь. У нас скоро будет Сара.

Маджид долго молчал.

– В конце концов, ты – самое главное в моей жизни. Именно о тебе я обязан заботиться много больше, чем о ком бы то ни было еще, не правда ли, милая? Ты не представляешь всю силу моей любви. Наверное, здесь я уже сделал все, что мог.

«Крошка Сара».

Настало время вешать трубку – дело, равносильное повороту вентиля, который перекроет мне кислород. Не беда; главное – Маджид решил ехать в Штаты, наше воссоединение – вопрос считаных дней, максимум недели.

Тотчас, как сделала бы любая женщина на моем месте, я обратилась к Богу с горячей мольбой. «Спаси моих близких, а я буду жить так, что оправдаю Твое милосердие». Я повторяла эту фразу, я не прерывала молитвы. Точно так же взывала к Всевышнему Далия, только в другое время, в другом месте. Во дни другой войны.

Телефонная связь стала недоступной. Каждое утро я высвобождалась из паутины дурных предчувствий, что душили меня ночью, и влачила очередной день. Мой разум был настроен на новостную волну. Зараженная страхом, я вновь и вновь набирала номера Маджида и Фатимы. Ариэль Шарон ввел войска в Ливан, называемый «оазисом Ближнего Востока» за дивную красоту и мягкий климат, и на два изнурительных месяца осадил Бейрут, лишив его жителей воды, электричества и медицинской помощи. Мое сердце стало железным, неподъемным от газетной черной краски и оловянных интонаций телевизионных дикторов.

В холле нашего офиса тоже был телевизор.

– Гуманитарные организации предостерегают, что…

Дальше я слушать не могла. Но кто-то из моих коллег выдал:

– В буфете кормят не пойми чем. Когда уже начальство решит вопрос?