Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

видели алые либо уже черные надрезы на шее с левой стороны. Один был оскоплен; его брюки разодраны, на огрызке отсеченных гениталий копошился мушиный рой. У всех убитых глаза были широко раскрыты. Младшему я не дал бы больше тринадцати лет.

Из следующего отрывка я узнала о судьбе Фатимы и ее подруг – тех самых, что были рядом в день, когда родилась Фалястин, которые целовали меня, потому что Фатима так много обо мне рассказывала. Тех, кто вел досужие разговоры о моей влюбленности в Маджида; тех, кто пел, танцевал и плакал на нашей свадьбе.

На обочине главной улицы, которая упиралась в руины, на куче обломков мы увидели пять женских и несколько детских трупов. Женщины были среднего возраста. Одна из них лежала на спине, ее платье было разодрано, из-за плеча, придавленная ее телом, виднелась маленькая девочка, точнее, только ее кудрявая головка. Глаза смотрели словно бы прямо на нас, личико сморщилось. Девочка была мертва. Убийца вскрыл живот ее матери крест-накрест, вероятно, чтобы убить нерожденного ребенка. Глаза этой женщины тоже были широко раскрыты, потемневшее лицо застыло в гримасе ужаса.

В этот момент фотограф Ассошиэйтед Пресс надавил на кнопку и отправил в широкий мир кровавую тьму этой сцены. Я увидела снимок в арабской газете и сразу узнала женщину по ее платью. Любимая дишдаша Фатимы, голубая ткань, истончившаяся от двадцатилетней носки. Кудрявая девочка – моя племянница Фалястин.

Юсеф истошно ревел в телефонную трубку. Ревел.

От агонии, которая прорывалась из другого полушария в первозданном виде, могли бы разверзнуться небеса. До сих пор я улавливаю ее в ветре.

– Сколько нам еще надо вытерпеть, скольких принести в жертву? – вопрошал Юсеф, по-детски подвывая. – Фатима! Моя бесценная Фатима! Ты видела, что они сделали? – взревел Юсеф и сам ответил: – Они вспороли ей живот, Амаль!

Я не могла подобрать слов.

– Они вспороли живот моей Фатиме! Ножом!.. Убили моих детей! – Юсеф заплакал. – Они убили моих детей, Амаль. О Боже! Боже…

От его рыданий земля закачалась у меня под ногами; я думала, неизбывность горя взорвет и само солнце. Юсеф крушил все, что под руку попадало, а я здесь, в Пенсильвании, на другом краю света, не могла шевельнуться, взятая в плен звуками бьющегося стекла. Юсеф кричал – бессвязно, бессознательно, как кричат от нестерпимой боли.

Я – в оцепенении. Мой брат – в слепом гневе.

Он проклинал Израиль, американцев, Рональда Рейгана, Арафата – весь мир; он перечислил всех тогдашних лидеров, присовокупил к ним и бога с дьяволом.

– Пусть горят в аду. Горят в том аду, что они устроили нам.

Однако за громкими проклятиями уже улавливался молчаливый рев гнева, что рождался в Юсефе, заставлял переплавить сырье исступления и отчаяния в боевую сталь. И брат дал клятву: перерезать глотки убийцам, словно свиньям. Не щадя себя, он бился головой о стену, держа возле уха телефонную трубку, крича и проклиная. Он плакал – это умирала в нем душа.

Судороги боли переиначили его суть. Прежний Юсеф был безнадежно сломан. Убив Фатиму, подонки убили заочно и моего славного, доброго брата. Отныне его сердце питалось гневом.

– ОНИ ЗАРЕЗАЛИ МОИХ ЖЕНУ И ДЕТЕЙ СЛОВНО ЯГНЯТ!

Связь прервалась. Я стояла в тишине, пораженная коварством судьбы: вот так взять и отнять будущее, подсунуть взамен невыносимую тоску по уничтоженной любви. Я снова вышла из дома; как в тот, первый раз, осенние листья шуршали под тяжестью моих шагов. Я пересиливала желание заплакать, крепко сжимая зубы. Боялась, что, если слезы мои прольются, в сердце родится буря вроде той, что обуяла Юсефа.

«Что бы ни было у тебя на сердце, никто не должен об этом догадаться». Ох, Далия, ох, мама, теперь я понимаю!

Я сняла туфли, носки, свитер. Пусть лучше сердце закоченеет.

Наорать бы сейчас на филадельфийцев, погруженных в свое повседневное американское благополучие!..

Через десять кварталов, на Риттенхаус-сквер, как мне потом рассказывали, я действительно прицепилась к незнакомой женщине: а пусть ответит, чем ее так позабавил этот мир, если она вот прямо сейчас, в эту секунду, хохочет с подругой на парковой скамейке?

У меня отошли воды, и скорая увезла мое мокрое, беременное, босоногое тело прочь от зевак, что с жалостью таращились на невменяемую миниатюрную женщину, которая вот-вот родит.

Мой гинеколог, вызванный в больницу звонком, поднял по тревоге Мухаммада, и тот примчался вместе с Элизабет. Оба слышали новость и, взглянув мне в лицо, поняли, что Фатима и Фалястин не спаслись. Но сама я не смотрела на них, ведь, прочтя жалость в их глазах, едва ли и дальше смогла бы сдерживать слезы.

В течение десяти часов мое тело конвульсировало, терзаемое схватками. Я желала, чтобы конвульсиям не было конца. Глаза мои остекленели, сердце превратилось в лед, и ни один выдох не вырвался из моей груди, предварительно не лишившись звука. Я ногтями вцепилась в свои чувства. Заперла их на засов стиснутых челюстей.

«Что бы ни было у тебя на сердце, никто не должен об этом догадаться».

Да не отступит боль, да станет еще сильнее, да убьет меня. Инстинкт чувствовать боль был мощнее инстинкта тужиться, и на лицах медсестер, что по очереди забегали «поглядеть, как идет дело», я угадывала испуг, а позднее и ужас. На благородном лице Элизабет, которое лишь слегка затронули прожитые годы, читались сострадание и стремление вырвать меня из лап моей же судьбы. Но в своей мудрости эта женщина лишь молча держала меня за руку, я же смотрела прямо перед собой, сжимая зубы, чтобы не дрожал подбородок, досадуя, что несколько слезинок все-таки проделали безмолвный путь по моим щекам.

В итоге верх надо мной одержало дитя, его жажда жизни. Я начала тужиться, дала волю слезам, вымочила постель – и дело сдвинулось.

Разрывая мою плоть, показалась головка; я же думала о Фатиме со вспоротым животом. Я выкрикивала ее имя, словно это был боевой клич: «Фатима!» – и яростно выталкивала дитя, чтобы изорвать свое тело, как убийца изорвал тело моей невестки. Я жаждала кровопотери – это будет мое наказание; жаждала мук чистилища. Почему я живу, в то время как Фатима гниет в общей могиле, на которой ни знака, ни цветка? Почему мое дитя вот-вот родится, в то время как дитя Фатимы было выкромсано из ее чрева? Я тужилась, томясь по любимому мужу. Я тужилась, чтобы наказать себя; я, живая, просила прощения у мертвых.

И вот моя дочь покоится в моих руках, подобная свежему бутону. Я отныне