Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Они считали, что Юсеф один несет ответственность – сам спланировал теракт, сам нашел людей, сам добыл взрывчатку.

– Я вам не верю, – сказала я.

– А мы не верим вам.

Примчался дядя Мухаммад со своим адвокатом, и меня отпустили, продержав почти сутки. Я оставалась в абсолютной внутренней тьме, но демоны нашли меня и там и перенасыщенным событиями прошлым забаррикадировали переулки моего настоящего. Я не поехала домой с дядей Мухаммадом, а пошла бродить по городу под наблюдением агентов, которые даже не пытались прятаться. Много лет, куда бы я ни направилась, агенты почти неизменно «вели» меня.

Начался дождь. Я была ему рада, ведь брызги из-под моих ног будто смывали недавно пережитое. Агенты укрылись под черными зонтами, сократили расстояние до считаных шагов. Так и плелись за мной, пока я не зависла в баре. Сильно вытянутый прямоугольник зала, освещенный красными лампами, оскверненный затхлостью; на голой кирпичной кладке стен – ростовые фотографии Хамфри Богарта и Мэрилин Монро. Именно в этом заведении на Саут-стрит я впервые попробовала алкоголь. У дальнего края барной стойки обнаружился свободный табурет; там я и уселась. Мои волосы были – хоть выжми, желтая футболка, промокнув, прилипла к телу, с одного боку являя женственный изгиб, с другого – неприглядное наследие израильского автоматчика. Несколько коктейлей «Лонг-Айленд айс ти» свили мне туманный кокон, который заглушал все звуки, кроме перестука ледяных кубиков в высоком стакане, один разок поднятом мною в честь двух агентов, что, не сняв плащей, тянули тоник поодаль от меня. И вдруг в мой кокон пробилось удивленное:

– Эй, слушай, а ты не та девчонка, которая у Анджелы жила? Как же тебя… Омар или что-то в этом роде. Эми? Нет, Омар. Верно?

Это был Милтон Доббс, бывший муж Анджелы Хаддад. Я тотчас узнала его.

Ни слова не ответив, я вернулась к успокоительному коктейлю. Милтон Доббс сказал что-то своим приятелям; они заржали.

Внезапное просветление вытряхнуло меня из прострации – все посетители повернулись к телеэкрану, а бармен поспешно выключил музыку.

Сейчас существовал только голос журналиста, который вел репортаж на руинах американского посольства.

– Команды спасателей продолжают находить части человеческих тел, – донеслось с экрана, и я увидела сцену, жути которой добавляло подозрение, что ФБР не ошиблось, что все это содеял брат, которого я любила всем своим существом.

В следующее мгновение я отогнала эту мысль: нет, он не мог, я-то ведь его знаю! Агенты, сохраняя невозмутимость на физиономиях, сверлили глазами не телеэкран, а меня.

– Треклятые террористы! – выкрикнул Милтон.

Во мне, как нарыв, мучительно запульсировало негодование. Краем глаза я видела, как Милтон повернулся в мою сторону.

– Ковровые бомбардировки нужны на этот рассадник! Чтоб ни одного араба не осталось! К ногтю их, гадов.

Меня охватила ярость того накала, что сразу обеспечивает место в аду.

Ослепленная ею, я вскочила. Истина, мне известная, была подобна жужжащему рою саранчи; в венах моих истошно вопило пламя. Во всем моем существе не нашлось бы тайника, который не исходил бы ноющей болью, в то время как мои кулаки молотили Милтонову физиономию. Ошалелый, он согнулся под ударами; кровь текла у него из носа, а над сценой бешенства надувалось парусом белое платье Мэрилин Монро.

Я была малявкой весом в неполных пятьдесят килограмм; естественно, на моих запястьях живо оказались наручники, и вот я уже, тяжко дыша, внимаю показаниям свидетеля:

– Да она… она на парня налетела, как… сами знаете, как кто. Вон там сидела, и вдруг с табурета сорвалась и ну молотить. Черт, отроду не видел, чтобы женщина такое сделала, – не без удовольствия рассказывал свидетель, в паузах похохатывая, дивясь, восхищаясь.

Нас окружила уже целая толпа, но агенты, которые «вели» меня весь вечер, продолжали чинно сидеть со своими тониками. Позади многих голов, взявших в кольцо меня и Милтона, замаячил Джек О’Мэлли. Униженный Милтон не стал писать заявление – какой спрос с «психопатки»?

Меня освободили от наручников и отпустили.

Толпа поредела, а я, не знаю почему, шагнула к Джеку О’Мэлли и прижалась щекой к его плечу. Косясь на мою распухшую кисть, он позвал бармена.

– Принесите-ка пакет льда для этой леди, будьте любезны.

В отрочестве мой брат бродил по холмам Тулькарма и пил из родников Калькилии. Питаясь молоком, что вскармливало многие поколения древнего рода на земле предков, он с мальчишеским самозабвением гонял футбольный мяч на пустырях Хайфы. Мы играли в нарды – он и я. А сколько сердец в Средиземноморье растаяло от его улыбки, когда он стал юношей! Никто не улыбался милее, чем мой брат, – я, по крайней мере, таких не знаю. Он хотел быть хозяином себе самому, владеть тем, что завещано Историей, но его сначала игнорировали, а затем бросили в тюрьму, подвергли пыткам, унизили и, наконец, обрекли на изгнание. Его сердце принадлежало только одной женщине, и скорбь по ней сотрясла землю и пролила кровь тех, кто оказался в тот миг поблизости.

Фотография из кармана О’Мэлли добралась до телеэкранов, и мой брат Юсеф для всей страны стал олицетворением мирового зла.

Помню, когда мне было четыре года, Юсеф взялся меня щекотать; я так смеялась, что намочила трусы. Когда мне было шесть, он целыми днями учил меня выдувать пузыри из жевательной резинки. С тем же терпением он учил меня свистеть. В блаженные дни уходящего детства мы с Юсефом вместе отправлялись на рынок – наматывали милю за милей. Фотоаппарат запечатлел нас за выбором апельсинов перед Воротами Дамаска в Старом городе – это было еще до того, как Иерусалим оккупировали израильтяне. Инжир, оливки и персики мы ели прямо с веток. Я подглядывала за Юсефом, когда он с приятелями, в грязи и убожестве Дженина, листал тайком журналы, чье содержание также составляла грязь. Я прочитывала его письма к Фатиме и, как всякая вредина сестра, за глаза высмеивала его сентиментальность.

Пока его лицо, налитое беспощадностью, глядело с каждого телеэкрана, я нашла фотографию, сделанную в день рождения Фалястин, в Шатиле, на этом ныне забытом месте резни и массовых захоронений. Из любви сотканы морщинки вокруг глаз моего брата, открытую улыбку дублируют усы, которые Юсеф каждый день вощил и подвивал в честь дедушки Яхьи и в подражание ему. На фото у Юсефа не самый умный вид – улыбка открывает зубы. Новорожденную Фалястин он держит на сгибе локтя, а