Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Глава 36. Юсеф-отмститель

1983

Что бы я ни делал, ее лицо передо мной. Она – во всем, к чему я прикасаюсь. И эта ее застиранная голубая дишдаша. Я не устаю покупать ей новые, но она носит эту, старую. Сколько раз при мне она снимала ее. Сколько раз я делал это сам. Сколько раз видел, как утром она вновь ныряет в голубое полотно, не ведая, что я уже не сплю. Прекрасная моя жена. Мать моей Фалястин и другого ребенка, что вышел из чресл моих, чьего имени я никогда не узнаю. Чтобы напитать Фалястин молоком, Фатима спускает голубую дишдашу с плеча; я же поднимаю подол, чтобы целовать ее лодыжки.

– Американцы подписали документ, – напоминает мне Фатима. – Мы будем в безопасности. Евреи не посмеют солгать единственному правительству, которое их поддержало.

Я целую ее бедро и снизу вверх смотрю на второе дитя, созревающее в ней. Я мог бы сказать «Люблю тебя», но эти ни к чему не обязывающие, заезженные слова только умалили бы необъятность моего чувства. Фатима – мой воздух; Фатима – причина всех обетов. Воплощение нежности. Сама Любовь. Я должен уйти – мне пора; но она удерживает меня.

– Я дождусь, Юсеф. На сколько бы это ни растянулось, я готова ждать встречи хоть до скончания времен.

Ее карие глаза полны слезами.

– Баба.

Фалястин целует меня. Фатима, будто наяву, машет мне на прощание. Фалястин вцепилась в голубую дишдашу. Я покидаю их.

На фото дишдаша искромсана, пропитана кровью. Всевышний, взываю к Тебе: перенеси меня в этот ад. По крайней мере, я тогда похоронил бы с почестями ее и наших детей.

Я больше не принадлежу себе. Я ввергнут в скорбь, которая вам и не снилась, мое сердце гнетет ярость, которой вам не вообразить.

Я – араб, сын арабов. Рожден от Далии и Хасана. Мой дед – Яхья Абульхеджа, бабка – Басима. Я муж Фатимы, отец двоих детей. Я одержимый – мне мерещатся их трупы. Во мне кипит буря. Я не могу спать, я не вижу солнца. Бешенство шайтана бурлит в моих венах. Да настигнет оно вас, когда меня не станет. Да отведаете вы его уксус. Я жажду отмщения – и ничего больше. И ничего меньше. И я свершу его, а вы не ждите пощады.

VI. Илли бейна (То, что между нами)

Глава 37. Женщина среди стен

1983–1987

Родник жизни лепетал во мне вяло, но без перебоев, потому что я заставляла шевелиться тело и разум. Я снова была среди людей, в плавном общем потоке. Я вернулась на свою должность в фармацевтической индустрии. Сарой по большей части занималась Элизабет.

На работе я сидела допоздна, исполняла все требования в рамках своей должности. Подводные камни капиталистической системы не слишком меня волновали. Мои коллеги из кожи вон лезли, чтобы уложиться в жесткие сроки, – я невозмутимо двигалась на своей скорости. В ледяном взгляде моих глаз читалось презрение как собственно к изматывающей гонке, так и к призам материального характера, что ждут на каждом ее этапе. Не стремясь обойти и урвать, я легко справлялась с работой.

Молчаливая, замкнутая, я не имела друзей. Я была Эми – «утратившая суть». Амаль, из которой выскоблили надежду, и неважно, с обычным или с долгим звуком «а» произносилось ее имя. Комок, засевший в моем горле, выпускал наружу только самые нужные в обиходе слова, а сам был слеплен из любви, которая бродит на пепелище несбывшегося. Да и какие слова способны спасти будущее, лишенное времени – того, что ему полагалось получить в наследство?

Моя жизнь имела привкус пепла; меня всюду сопровождала тишина песни, из которой вырвали голос. Полная горечи и страха, я чувствовала себя отчаянно одинокой – само одиночество не рискнуло бы сделать шаг за эту черту.

Мало кто из коллег симпатизировал мне. Мою холодность путали с высокомерием. Я вспоминала первое, давнее впечатление от американцев: самоуверенные, важные, достойные подражания люди! Теперь я судила о них гораздо строже, а они за глаза называли меня «снежной королевой» и «суперстервой». Я старалась быть выше обид, но втайне завидовала: сколь ничтожны страхи этих людей, сколь абсолютно их неведение о настоящей опасности.

Я смотрела на мир сквозь прозрачную перегородку презрения. Смягчить меня могла одна только Сара – милосердный плющ на валуне моего нрава, негасимый уголек в глубине глубин. Не покидая тени своего сердца, которое страшилось любви больше, чем смерти, я наблюдала, как вытягиваются пухлые ручки и ножки, как разглаживается кожа, являя тело молодой женщины. Сара была словно яркий мазок посреди серости пустынного пейзажа, точка, в которой сошлись вся моя любовь, жизнь и боль, чтобы проклюнулся и расцвел прекрасный цветок на этой изможденной почве. Да простит меня Всевышний – чем старше становилась Сара, тем сильнее я страшилась находиться рядом с ней, касаться ее. Вдруг заражу свою дочь мерзлотой? Вдруг – загрубелая – раню ее, безоговорочно открытую миру? Вот почему я, выполняя материнский долг, держала пламя любви за холодными стенами страха, отгораживалась сверхурочной работой.

Лет до четырех-пяти Сара, переполненная требовательной младенческой любовью, ждала любви ответной. Бывало, заберется ко мне на колени, свернется клубочком и просит рассказать сказку или спеть песенку, а я – деваться некуда – рассказываю или пою, и аромат маленького тельца проникает в меня, раздувая огонь материнства. Но вот конец сказке, песня допета – а я вымотана, поскольку все это время не давала сердцу распахнуться, обнять это совершенное создание, порожденное моим телом, хотя ничего на свете оно, бедное, не жаждало с такой силой. Мне снилось, как я укачиваю Сару на руках, как подбрасываю ее вверх. Как самозабвенно щекочу ее, лишь бы ее смех наполнил сердце блаженством, – я наблюдала такие сцены между Сарой и Элизабет. Мне грезились бесчисленные поцелуи, каждый из которых станет семечком в памяти моей дочери. Но ни укачиваний, ни щекотки, ни поцелуев не было, и вскоре Сара уже не пыталась приблизиться к моей душе, а, наоборот, сама стала возводить стены, чтобы я не добралась до нее. Так мы и жили – каждая сидела в своей башне, отчаянно желая быть любимой.

Я, уничтоженная потерей всех, кого когда-либо обнимало сердце, ни за что не позволила бы судьбе дохнуть смрадом на Сару, испоганить ее жизнь со всеми надеждами.

Ведь на́