Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

существовала в ритме ее сосательных движений, а она словно по чайной ложке вливала жизнь в мое ожесточенное сердце – так мягкий мох устилает валун. Однако я не давала себе прикипеть к ребенку, выполняя только механическую часть заботы. Дитя, такое хрупкое, внушило мне волю к жизни, и я, чьи мысли были нацелены на смерть, не могла простить этого.

Глава 34. Беспомощность

Не видишь ты, не слышишь – так должно быть.

Завесу с глаз твоих пусть отведет

Рука, ее соткавшая, а глину,

Которая тебе замкнула слух,

Пусть вынут пальцы, что ее месили.

Тогда – узришь,

Тогда – услышать сможешь.

Не сокрушайся, что был глух и слеп,

Ведь ярче день, когда шагнешь из мрака,

А суть и связь вещей – неоспоримей.

Хвали же тьму, как прославляешь свет.

Халиль Джебран, «Расставание»

1982–1983

Я вступила в материнство без Маджида; воля моя держалась на ниточке. Элизабет и Мухаммад были рядом – надежные, сострадающие. По их настоянию я перебралась к ним. Тем, что мы с Сарой вообще выжили, я во многом обязана им.

На свое дитя я смотрела в большей степени с любопытством; питала маленькое тельце из чувства долга. Эмоции сдерживала, сжимая кулаки и челюсти. Но аромат, исходивший от Сары, искушал и пьянил, словно безмолвное обещание, – и я не могла устоять. Периодически я выскальзывала из крепости моего сердца, чтобы подышать Сарой, сохранить флюиды младенческого запаха в тех потайных уголках души, где еще не иссякло томление по любви. Под ритмичные движения крохотных губок я забывалась; согретая беспомощностью дочери, благоговела перед неотложностью ее потребностей.

Через неделю после резни в Сабре и Шатиле журнал «Ньюсуик» назвал самым значимым событием минувших семи дней смерть принцессы Грейс.

На следующей неделе на обложку «Ньюсуик» было вынесено название основной статьи; вот оно: «Терзания Израиля».

Израиль, значит, жертва.

Прочие репортажи американской прессы разъяряли призраков, что теснились в моем сознании. Будто наяву я видела личико Аиши – и от ее бессмысленной младенческой улыбки меня охватывал озноб. Фатима и Фалястин стучались ко мне в душу, моля о подобающих похоронах, требуя, чтобы виновные понесли наказание. На сердце копились мысли о маме, папе и Юсефе, тоска по ласкам Маджида, которая налетала шквалами; это нагромождение грозило рухнуть и завалить меня обломками, как рухнул бейрутский дом, раздавив моего мужа, мирно спавшего в нашей квартире. Почуяв, что сгустились тучи эмоционального шторма, я плескала в лицо ледяной водой, потому что только от холода – реального, а не метафорического – замолкали голоса, рассеивался предгрозовой мрак. Если бы не вода, я бы точно сошла с ума. Впрочем, шторм всего лишь откатывался, и то недалеко: он был наготове, сдерживаемый только железным засовом моих челюстей. Я перестала читать и смотреть новости; я страшилась прикоснуться к Саре: вдруг заражу ее своей горькой участью? Вдруг она отогреет мое сердце, и из растаявшей мерзлоты явятся гнев, призраки, безумие, наверняка живущие во мне?

Словом, я закрылась от мира. Всякий, кто дерзал приблизиться, напарывался на защитные шипы – в том числе и Сара. В то же время я продолжала упиваться ее ароматом – ночами, когда она спала; мои легкие получали объяснение, зачем вообще дышат. Я любила Сару вопреки собственной воле – любила сверх всякой меры, бесконечно. И эта любовь пугала меня не меньше, чем озлобление на весь мир.

Ничто не мешало Ариэлю Шарону проводить политику насилия, и он постепенно достиг высочайшей из должностей – стал премьер-министром Израиля. Еврейский народ избрал его на этот пост шестого февраля 2001 года, через год с лишним после второго Палестинского восстания; в американской прессе Шарон фигурировал как «заслуженный воин» и «ветеран, закаленный во многих сражениях за Израиль». Сорок третий президент США, Джордж У. Буш, он же Джордж Буш-младший, назвал Шарона «миротворцем». Так была растоптана память об ужасах Сабры и Шатилы.

В последний раз я говорила с Юсефом в январе восемьдесят третьего; правда, он обещал выйти на связь снова, прежде чем «все будет позади».

– Что будет позади, Юсеф?

– Ясир Арафат – трус; он свой народ на бойню тащит на веревке, которая сплетена из волокон американской лжи.

– Брат, ты будто не своим голосом говоришь. Ты не болен? Ты вообще где?

– Я вышел из ООП, – сказал Юсеф.

Он сделал это вскоре после изгнания в Тунис; сейчас звонит из Ливана.

– Из Ливана? – Я едва не задохнулась. – Как ты туда пробрался?

Я была уверена: американцам ничего не известно. Юсеф пересек границу незамеченным. Но как именно? С кем он в союзе? И главное – зачем он вернулся в Ливан? Боже милосердный!

Юсеф не дал пояснений. Голос его стал ледяным.

– Не спрашивай, Амаль… Я позвонил, чтобы убедиться: ты здорова, ты в безопасности, – отчеканил Юсеф; слова, жесткие, холодящие сердце, казались не связанными между собой.

– Юсеф. Я тебя люблю. Пожалуйста, уезжай из Ливана. Прошу тебя, мой дорогой брат. Мы ведь можем воссоединиться, жить дальше вместе – например, во Франции…

Юсеф не отвечал.

– Я назвала дочку Сарой. Вот бы тебе поглядеть на нее. Она так похожа на Маджида. Юсеф? Ты меня слышишь? Алло! Юсеф! Пожалуйста… Юсеф. Юсеф? Скажи что-нибудь, я же слышу твое дыхание.

Тишина.

– Юсеф, не молчи. Ты не одинок. Тысячи бойцов так же, как и ты, потеряли жен и детей. Горе никого не обошло. Мы с тобой есть друг у друга, Юсеф. Я понимаю, как тебе больно, сам знаешь. И ко мне тоже стучатся мысли, полные ненависти. Но прошу тебя, брат… не иди на смерть. Я этого не вынесу.

Ты мне нужен, Юсеф.

Связь прервалась. Мой брат был потерян навеки. Он пересек пылающую бездну, на краю которой я сама все еще трусливо медлила; он стоял, недосягаемый, среди льдов просчитанного возмездия. Он оставил душу на пепелище Сабры и Шатилы, где его жена и дочь лежали в яме вместе с другими убитыми, под грудой гниющего мусора, под безнаказанностью убийц, под нарушенными обещаниями основных игроков и безразличием мира к пролитой арабской крови.

Глава 35. Месяц цветов

1983

Наступил апрель восемьдесят третьего. На восемнадцатый день этого «месяца цветов» пришлась «жатва»: вызрел лютый гнев, посеянный в Ливане. Пламя рвалось из самого нутра отмщенья, несправедливости – и да, истории тоже; дымом и гарью заволокло каждый телеэкран. Не помню, что именно мне снилось, какой конкретно кошмар